Энн Тайлер
Строптивица (Vinegar Girl)

Кейт услышала отчётливый мужской голос, едва переступив порог дома.

– Банни! – со всей строгостью в голосе крикнула она.

– Я здесь! – жизнерадостно отозвалась сестра.

Кейт бросила куртку на скамейке в холле и поспешила в гостиную. Банни сидела на диване. Настоящая зайка(1): пушистые золотые локоны, мордашка вся такая невинная. А блузочка-то без рукавов, не по сезону лёгкая. И соседский парень сидит рядышком. По-соседски.

Это что-то новенькое! Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни. Сын соседей, молодой человек нездорового вида с полоской блёклой растительности на подбородке, которая своей разнопёрой окраской напоминала Кейт лишайник. В позапрошлом июне он закончил среднюю школу, но в колледж не поступил. Миссис Минц как-то высказалась, что у сына «та самая японская болезнь», а на вопрос Кейт, что это такое, пояснила: «Это когда мОлодежь лежит дома на кровати, а жизнь тем временем – тю-тю!» Тут она попала в точку – разве что лежал Эдвард не на кровати, а в шезлонге на застеклённой веранде. Из окна столовой своего дома Кейт часто видела, как он проводил там целые дни, обхватив колени и покуривая подозрительно маленькие сигареты.

Что ж, по крайней мере романтические отношения нам не грозят. (Слабостью Банни были футболисты). Но тем не менее, правила есть правила, и нужно о них напомнить.

– Банни, тебе известно, что ты не имеешь право принимать гостей по собственной инициативе.

– Гостей? – Банни непонимающе округлила глазки и приподняла с колен блокнот на спирали. – У меня урок испанского!

– Урок испанского?

– Помнишь, я спрашивала у папы? Сеньора Макгилликади сказала, что мне нужен репетитор. Я спросила у папы, и он ответил, что согласен.

– Да, но…

Да, но он определённо имел в виду не какого-то наркошу из соседнего дома. Об этом Кейт, само собой, дипломатично промолчала, но зашла с другой стороны.

– Эдвард, так ты свободно говоришь по-испански?

– Да, мэм, я изучал язык пять семестров.

«Мэм»? Это сказано всерьёз или он совсем обнаглел? В любом случае досадно, она ведь ещё не в том возрасте. Эдвард между тем продолжил:

– Иногда я даже думаю по-испански.

Банни хихикнула. Она вообще хихикала по любому поводу.

– Он меня уже многому научил?

Ещё одна несносная привычка Банни – превращать утверждения в вопросы. Порой забавно было передразнивать сестру, делая вид, что её интонация принята за чистую монету. Что ж, если это вопрос, то вот вам ответ.

– Откуда мне знать, чем вы занимались в моё отсутствие.

– Как чем? – переспросил Эдвард.

– Просто игнорируем её? – предложила Банни.

– Я учился во всех семестрах на хорошо и отлично, кроме последнего года. Но тут я не виноват. В выпускном классе у меня были такие нагрузки!

– Ещё раз повторяю, Банни не разрешается приглашать к себе лиц мужского пола, если она дома одна.

– Это унизительно! – воскликнула Банни.

– Ах, ты моя бедненькая. Можешь продолжать. А я буду рядом.

Кейт направилась к выходу из гостиной, успев услышать, как Банни шёпотом огрызнулась ей в спину:

– Ун сцуко!

– УнА сцукА, – поправил Эдвард назидательным тоном, и оба почти беззвучно скорчились от смеха.

Зайка была не такой уж лапочкой, какой её считали.

Кейт так никогда до конца не понимала, почему Банни вообще появилась на свет. Мама была хрупкой молчаливой блондинкой с глазами-бусинками точь-в-точь как у Банни, и в первые четырнадцать лет жизни старшей дочери только и делала, что высчитывала и сверяла по календарю начало очередных «радостных дней». А потом неожиданно родилась Банни. Кейт с трудом могла вообразить, как её родителям пришла в голову сама мысль о втором ребёнке. Возможно, они ничего и не планировали, и всё произошло в порыве безумной страсти. Но вообразить подобное было ещё труднее. Как бы то ни было, во время второй беременности у мамы обнаружили заболевание сердца (а возможно, беременность стала его причиной), и Теа Баттиста умерла, когда Банни не было и года. Для Кейт мало что изменилось с уходом матери – настолько незаметным было присутствие Теа в её жизни. А Банни её и совсем не помнила, тем не менее во многих жестах сестры обнаруживалось пугающее сходство с материнскими – например, она так же с наигранной серьёзностью вытягивала вперёд шею или завлекательно покусывала самый кончик указательного пальца. Как будто она изучила свою мать ещё в утробе. Тельма, мамина сестра, постоянно причитала: «Господи, Заинька, как посмотрю на тебя, не могу удержаться от слёз. Ну просто копия своей бедной мамочки!»

А вот Кейт, темноволосая, с нескладной ширококостной фигурой, нисколько не походила на Теа. Кейт, кусающая палец – нелепее картины не придумать! Никто и никогда такую не назовёт лапочкой.

«Уна сцука», вот кто она.

(1) Банни, собственно, так и переводится – зайка. Но, уважаемые читатели, вы знаете, что действие происходит в англоязычной стране, поэтому героиня не может носить _имя_ Зайка, и в переводе она останется Банни. Что, конечно же, не помешает нам иногда вслед за близкими девушки называть её таким милым _домашним именем_ – Зайка. (прим. перев.)