Только она успела войти в дом, как отчетливо услышала мужской голос.

– Банни? – позвала она строго.

– Я здесь! – раздался ответ.

Кейт бросила пиджак на скамью в прихожей и шагнула в гостиную. Банни расположилась на диване – невинное личико обрамлено пеной золотых локонов, легкая не по сезону блуза обнажает плечи, – а рядом Минц, соседский парень. Прямо сказать, неожиданный поворот событий.

Эдвард Минц на несколько лет старше Банни. Это нездорового вида юноша с клочковатой блеклой бородкой, напоминающей лишайник. Он окончил школу два года назад, но провалил экзамены в колледж. Как утверждала его мать, всему виной «японская болезнь». На расспросы Кейт она как-то раз пояснила, что молодые люди, страдающие этим недугом, запираются в спальне и пускают жизнь на самотек. Первое, впрочем, к Минцу не относилось: его явно притягивала не спальня, а застекленная веранда, расположенная аккурат напротив окна гостиной семейства Баттиста. Здесь он часами просиживал в шезлонге, обхватив руками колени и покуривая подозрительно маленькие сигареты.

Что ж, по крайней мере, роман этим двоим им не грозит (слабость Банни – мускулистые типы). Тем не менее, правила есть правила, поэтому Кейт не удержалась от замечания.

– Банни, ты разве забыла, что тебе не положено развлекаться в мое отсутствие?

– Развлекаться? – Банни изумленно округлила глаза и схватила с колен раскрытый блокнот на пружине. – У меня урок испанского!

– Неужели?

– Я просила папу, помнишь? Сеньора МакГилликадди ведь говорила, что мне нужен репетитор? А я объяснила папе, и он сказал: «Не вопрос»?

– Да, но... – начала было Кейт.

...но он явно не имел в виду любителя травки, живущего по соседству. Об этом, однако, Кейт дипломатично умолчала. Повернувшись к Эдварду, она спросила:

– Вы хорошо владеете испанским?

– Да, мэм, пять семестров учил.

Кейт не очень поняла, было ли это самое «мэм» сказано с оттенком нахальства или серьезно. В любом случае, звучало раздражающе – не настолько уж она стара.

– Я иногда даже думаю по-испански, – добавил Эдвард.

Услышав это признание, Банни прыснула. Ей всегда лишь бы похихикать над чем-нибудь.

– Эдвард меня уже многому научил? – сообщила она.

Вот еще одна ее несносная привычка – делать из утвердительных предложений вопросительные. Кейт любила уколоть Банни, притворившись, что не улавливает истинного смысла ее пассажей.

– Понятия не имею, меня же не было дома.

– Что? – переспросил Эдвард.

– Внимания на нее не обращай? – ответила Банни.

– У меня всегда было «отлично» по испанскому, – продолжил Эдвард. – За исключением последнего семестра, и то не по моей вине. Просто был стрессовый период.

– Ну что ж, – вздохнула Кейт, – Банни все равно запрещено приводить гостей мужского пола, когда никого нет дома.

– Да это унизительно! – взорвалась Банни.

– Такая твоя участь, – парировала Кейт. – Продолжайте. Я рядом, – и вышла из комнаты.

За спиной она услышала бормотание Банни:

– Уно стервозо.

– Уна стервоза, – поправил ее Эдвард поучительным тоном. Оба не могли удержаться от смеха. Определенно, Банни не такая милая, какой ее видят окружающие.

История ее появления на свет всегда казалась Кейт невероятной. Их мать – хрупкая и болезненная белокурая женщина с такими же, как у Банни, лучистыми глазами – старшей дочерью толком не занималась, разъезжая до ее 14-летия по «рекреационным заведениям», как их тогда называли. Потом неожиданно родилась Банни. У Кейт не укладывалось в голове, как могли родители посчитать удачной мысль о втором ребенке. Быть может, ни о каких планах и речи не шло, все решила бездумная страсть. Но в это было еще труднее поверить. Во всяком случае, во время второй беременности у Теа Баттиста обнаружились проблемы с сердцем, так что она не прожила и года после рождения младшей дочери. В жизни Кейт, привыкшей к постоянному отсутствию родительницы, едва ли что-то изменилось. Банни же вовсе не помнила матери, хотя некоторыми жестами была на нее удивительно похожа, например, манерой напускать на себя смиренный вид, приопустив подбородок, или привычкой кокетливо покусывать кончик указательного пальца. Можно было подумать, она изучала повадки матери, находясь в ее утробе. Тетя Тельма, сестра Теа, вечно причитала: «Ах, Банни, клянусь, не могу сдержать слез, глядя на тебя. Ты точная копия своей бедной мамочки!»

А Кейт совсем на нее не похожа – смуглая, широкая в кости, неловкая. Вздумай она грызть пальцы, зрелище получилось бы нелепое, а назвать ее милой никому и в голову не придет. Стервоза – это точно про Кейт.