Не успела Кейт ступить на порог, как из дома донесся явно мужской голос.

- Банни, - позвала она, своим самым суровым тоном.

- Я здесь, - отозвалась Банни.

Кейт швырнула куртку на скамью в прихожей и влетела в гостиную. Банни сидела на диване: невинная мордашка в обрамлении пышных золотистых кудряшек и легкая блузка с открытыми плечами, совсем не по сезону, а рядом расположился сынок Минцев из соседнего дома.

Что-то новенькое. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни. Выглядел он не совсем здоровым, и Кейт всегда казалось, что редкая бежевая поросль на его подбородке напоминает лишайник. Школу он закончил два года назад, но в колледж поступить даже не пытался. Его мать упомянула как-то, что у него эта «японская болезнь», а когда Кейт поинтересовалась, что это за болезнь такая, то миссис Минц объяснила, что молодые люди, которые болеют ей, просто запираются у себя в комнатах и прячутся от жизни. Вот только прятался Эдвард не у себя в комнате, а на застекленной веранде, с которой было видно окно их столовой. Он день за днем сидел там, в шезлонге, обхватив колени руками, и курил подозрительно тонкие сигареты.

Хотя, можно не бояться, что Банни западет на него. (Не её тип – ей футболисты нравились.) Но правила есть правила, и потому Кейт заявила:
- Банни, ты же помнишь, что тебе нельзя приглашать гостей, если ты одна дома.

- Гостей, - воскликнула Банни, и её глаза сделались круглыми от удивления. Она показала на открытый блокнотик на спирали, который лежал у неё на коленях:
- У меня урок испанского.

- Неужели?

- Я у папы спрашивала, помнишь? Сеньора Макгилликадди сказала, что мне нужен репетитор. Я спросила у папы, и он разрешил.

- Да, но…- начала Кейт.

Да, но папа, конечно, имел в виду, не обкуренного соседского мальчишку. В слух Кейт этого дипломатично не произнесла, но, повернувшись к Эдварду, спросила:
- А ты хорошо знаешь испанский?

- Да, мэм, я его целых пять семестров изучал.

Кейт не поняла, издевается он или серьезно, но, в любом случае, это «мэм» её разозлило. Не такая она уж и старая.

Он добавил:
- Иногда я даже думаю на испанском.

Банни хихикнула. Её смешило абсолютно все.

- Он многому меня научил? – сказала она.

Еще одной раздражающей привычкой Банни было превращать утверждения в вопросы. Кейт нравилось подкалывать её, подробно на них отвечая. Потому сейчас она заявила:
- Откуда мне знать, ведь меня дома не было.

- Что? – спросил Эдвард, но Банни сказала:
- Не обращай внимания.

- У меня были только отличные оценки по испанскому в каждом семестре, - заявил он, - кроме выпускных классов, но то не по моей вине. Просто я пережил стресс.

- Но все же, - сообщила Кейт, - Банни запрещено приглашать в гости парней, когда больше никого нет дома.

- Это унизительно! – возмутилась та.

- Жизнь вообще несправедливая штука, - ответила Кейт. – Продолжайте, я буду неподалеку.

Она вышла из комнаты и услышала, как за её спиной Банни промурлыкала:
- Un bitcho.

- Una bitch-AH, - исправил её Эдвард учительским тоном, и они оба фыркнули.
Банни и близко не была такой милой, как все её считали.

Кейт никогда не понимала, как Банни вообще появилась на свет. Их мать, хрупкая и сдержанная блондинка, с золотисто-розовыми волосами, и такими же блестящими глазами, как у Банни первые четырнадцать лет жизни Кейт пропадала в так называемых «местах отдыха». И вдруг, внезапно, родилась Банни. Кейт не могла себе представить, чтобы её родители сознательно приняли такое решение. Хотя, может, и не сознательно, а просто случилась минута безумной страсти. Представить себе такое было еще труднее. В любом случае, вторая беременность выявила у Теа Баттиста проблемы с сердцем, а может, и сама оказалась их причиной. Она умерла задолго до первого дня рождения Банни. Для Кейт почти ничего не изменилось, потому что она давно привыкла к отсутствию матери. Банни же её вообще не помнила, но некоторые их жесты были невероятно похожи: она так же скромно опускала подбородок или очаровательно покусывала кончик указательного пальца. Казалось, она изучила свою мать еще в утробе. Их тетя Тельма, сестра Теа, всегда повторяла:
- О, Банни, когда я тебя вижу, слезы на глаза наворачиваются. Ты просто копия своей бедной матери!

Кейт, напротив, совсем не походила на мать. Она была смуглой, ширококостной и неуклюжей. Если бы она грызла пальцы, это выглядело бы нелепо, и милой её никто не называл.
Кейт была una bitcha.