Не успела она толком пройти в дом, как расслышала мужской голос.

— Банни! — резко окликнула она.

— Я здесь! — пропела Банни.

Кейт швырнула куртку в прихожей и зашла в гостиную. Банни сидела на диване — сама невинность с этими ее золотистыми кудряшками, милым личиком и не по сезону открытыми плечами. Рядом сидел парнишка Минцев, их соседей.

Это что-то новенькое. Эдуард Минц был на несколько лет старше Банни. Молодой человек выглядел нездорово, на лице у него росла светлая клочковатая борода, напоминающая лишайник. Эдуард окончил школу еще два учебных года назад, но остался жить с родителями, не сумев поступить в университет. По утверждению его мамы, мальчик страдал «этой японской болезнью». На вопрос Кейт, что за болезнь такая, миссис Минц ответила: «Та, когда молодые люди запираются в своей комнате и отказываются что-то менять». Вот только Эдуард, похоже, выбрал для заточения не свою комнату, а остекленную веранду, выходящую на столовую Баттисты. Изо дня в день он сидел на шезлонге, прижав колени к груди, и курил подозрительные сигаретки.

Ну что ж, хотя бы роман им не грозит. (Слабостью Банни были спортсмены.) Тем не менее, правило есть правило, так что пришлось Кейт сказать:

— Банни, ты ведь знаешь, что тебе нельзя принимать гостей, когда никого нет дома.

— Гостей! —Банни выпучила глаза, изображая изумление. Она продемонстрировала раскрытую тетрадь, лежавшую на ее коленях. — У меня урок испанского!

— Правда?

— Я говорила папе, помнишь? Сеньора Макгилликадди сказала, мне нужен репетитор? И я сказала папе, а он ответил «хорошо»?

— Да, но…

Да, но он определенно не имел в виду соседского любителя травки, — подумала Кейт, но вслух произносить не стала. (Дипломатия.) Вместо этого она повернулась к Эдуарду и спросила:

— А ты, Эдуард, особенно хорош в испанском?

— Да, мадам. Два с половиной года его учил.

Она не поняла, было это «мадам» выпадом или он обратился так серьезно. Как бы ни было, ей стало досадно: не такая она и старая.

— Иногда я даже думаю по-испански, — продолжил он.

Банни хихикнула. Она постоянно хихикала.

— Он уже научил меня многому?

Еще одна ее надоедливая привычка — превращать утвердительные предложения в вопросы. Кейт нравилось доводить сестру притворяясь, будто она в самом деле принимает их за вопросы, так что она ответила:

— Почем мне знать, меня же здесь не было, так?

— Что? — переспросил Эдуард.

— Не обращай на нее внимания? — отреагировала Банни.

— У меня по испанскому всегда было отлично или отлично с минусом. Кроме выпускного года, но я в этом не виноват. Я сильный стресс перенес.

— Все равно, Банни не разрешается принимать посетителей мужского пола, пока никого нет дома.

— Ах! Это унизительно! — вскликнула Банни.

— Вот незадача, — ответила ей Кейт. — Продолжайте заниматься, я буду неподалеку, — и она оставила их вдвоем.

Выходя она услышала, как Бани тихо пробурчала за ее спиной:

— Ун стерво.

— Было бы ун-а стерв-а, женский род, — поправил ее Эдуард.

Они еле сдержались, чтобы не прыснуть со смеху.

Банни и близко не была такой милой, какой ее считали.

Кейт так до конца и не поняла, как Банни вообще появилась на свет. Их мать —слабохарактерная кукольная блондинка с такими же как у Банни выразительными глазами — первые четырнадцать лет жизни Кейт провела, мотаясь по «учреждениям для отдыха», как их тогда называли. И вдруг родилась Банни. Кейт не представляла, как могли ее родители подумать, что это удачная идея. Может, они и не думали. Может, это была безумная страсть. Представить такое еще сложнее. Во всяком случае, вторая беременность выявила дефект в сердце Теа Батисты, а может сама его и вызвала, и та умерла, прежде чем Банни исполнился год. Для Кейт, привычной к ее отсутствию, мало что изменилось. А Банни и вовсе не помнила мать, но несмотря на это немало ее жестов были необъяснимо знакомы — например, как она рассудительно морщит подбородок, или ее привлекательная привычка покусывать кончик указательного пальца. Будто она изучила мать еще в утробе. Их тетя Тельма, сестра Теа, всегда говорила: «Ах, Банни, клянусь, слезы наворачиваются, когда вижу тебя. Ты вылитая твоя бедняжка-мать!»

Кейт, с другой стороны, нисколько не походила на мать. У Кейт была темная кожа, широкая кость, и сама она была неуклюжая. С пальцем во рту она выглядела бы нелепо, и никто никогда не называл ее милой.

Кейт была уна стерва.