Едва она ступила на порог, как тут же ясно услышала мужской голос.

— Зайка, — сурово позвала она.

— Сюда, — откликнулась Зайка.

Кейт бросила куртку на банкетку и зашла в гостиную. Зайка сидела на диване: белокурый ангелочек с невиннейшим выражением лица, лёгкая, совсем не по погоде блуза оголяет плечи, — а рядышком примостился соседский паренёк из семьи Минц.

Вот так новость. Эдвард Минц — болезненного вида юноша на несколько лет старше Зайки, обладатель клочковатой куцей бородёнки, которая, по мнению Кейт, куда больше походила на лишайник. Он окончил школу два года назад, но всё никак не мог поступить в колледж. Его мать объясняла, что всё из-за «той самой японской болезни». «Что ещё за болезнь такая?» — интересовалась Кейт, а миссис Минц отвечала: «При которой молодые люди запираются у себя в комнате и отказываются контактировать со внешним миром, пуская свою жизнь под откос». Вот только Эдвард не запирался у себя в комнате, а проводил большую часть времени на застеклённой веранде, которая выходила прямиком к окнам столовой семьи Баттиста. Он день за днём просиживал на кушетке, обняв колени и попыхивая подозрительно крохотными сигаретками.

Так, всё хорошо: в конце концов, у них тут не любовное свидание. (Зайкина слабость — накачанные парни). Но всё же правила есть правила, поэтому Кейт напомнила: «Зайка, ты ведь знаешь, что никаких гостей, пока ты одна дома».

— Гостей? — воскликнула Зайка, удивлённо округлив глаза. Она подняла с коленей тетрадку и помахала ею: — У меня урок испанского.

— Правда?

— Я же спрашивала у папы, разве не помнишь? Сеньора Макгилликадди сказала, что мне нужен репетитор, я рассказала всё папе, а он мне — «без проблем»?

— Верно, но... — начала было Кейт.

Верно-то верно, вот только он вовсе не имел в виду их соседа-укурка. Конечно, Кейт не произнесла бы вслух такие слова. (Ведь она тактична). Поэтому она обратилась к Эдварду:

— Ты разве хорошо владеешь испанским?

— Да, мэм. Два с половиной года учил.

Сложно было понять, серьёзно ли он с этим «мэм» или просто выпендривается. Как бы там ни было Кейт сделалось не по себе: ведь она не настолько стара, чтобы обращаться к ней «мэм».

— Иногда я даже думаю на испанском, — продолжал тем временем юноша.

У Зайки вырвался смешок. Её вообще что угодно могло насмешить.

— Он уже многому научил меня?

Ещё одна её ужасная привычка: обращать все утверждения в вопросы. Кейт любила подкалывать Зайку, притворяясь, что и правда приняла сказанное за вопрос.

— Откуда же мне знать? Ведь меня не было дома.

— Чего? — встрял Эдвард.

— Просто не обращай внимания? — объяснила ему Зайка.

— У меня по испанскому всегда было пять и пять с минусом, — продолжил юноша, — правда, в последний год не сложилось. Но не по моей вине. Всё из-за стрессов.

— Ясно, — проговорила Кейт. — И всё же мы не разрешаем Зайке приглашать к себе парней, когда никого нет дома.

— Это унизительно! — вскинулась Зайка.

— Сочувствую, — ответила Кейт. — Что ж, продолжайте. Если что, я тут поблизости.

И с тем она вышла из комнаты. Краем уха она успела уловить шепоток Зайки: "Ун стервозо".

— Уна стер-ВА, — поучительным тоном поправил её Эдвард.

Затем оба сдавленно захихикали.

Зайка вовсе не была примерной девочкой, какой казалась многим.

Кейт до сих пор не понимала, почему Зайка вообще появилась на свет. В самом-то деле. Их мать — неброская хрупкая блондинка c сияющими глазами, как у Зайки, любительница розовых и золотых оттенков — первые четырнадцать лет жизни Кейт провела в разъездах, как она выражалась, «по долгу службы». И вдруг, ни с того ни с сего, появилась Зайка. Кейт даже вообразить не могла, каким образом родители додумались до такой «блестящей» идеи. Вполне возможно, что они и вовсе не думали и за них всё решил момент бурной страсти. Впрочем, предположение с бурной страстью казалось совсем нелепым. Как бы ни было, вторая беременность выявила у Теи Баттисты проблемы с сердцем — хотя, может, они и появились из-за неё, — и мать умерла ещё до первого дня рождения Зайки. Кейт, привыкшая к постоянной разлуке, почти не ощутила утраты. Зайка же и вовсе не помнила матери, хотя невероятным образом копировала многие её жесты, например: так же застенчиво опускала подбородок и так же покусывала кончик указательного пальца. Складывалось впечатление, что все эти привычки она переняла ещё в утробе. Тётушка Тельма, сестра Теи, неустанно повторяла: «Ох, Зайка, я сейчас расплачусь: ты вся в маму — один в один».

В отличие от сестры, Кейт ни капли не походила на мать: смуглая, крепкая, неповоротливая. Вздумай она погрызть пальчик, то смотрелась бы как минимум нелепо, и уж точно никому в голову не приходило называть её милашкой.

Кейт была настоящей уна стервой.