Едва она зашла в дом, как услышала явно мужской голос.

- Банни! – прикрикнула она как можно строже.

- Мы здесь! – пропела в ответ Банни.

Кейт сбросила куртку на скамью в прихожей и прошла в гостиную. Банни пристроилась на диване: сама невинность в облачке золотистых кудрей, не по погоде легкая блузка приспущена с плеча; а рядом – мальчишка соседей, Минцев.

Это что-то новенькое. Эдвард Минц – болезненного вида юноша на несколько лет старше Банни, с неровной бежевой порослью на подбородке, похожей, по мнению Кейт, на лишайник. В позапрошлом июне он окончил старшую школу, но в колледж так и не поступил; его мать утверждала, что у него «эта японская болезнь». «Что еще за болезнь?» - спросила как-то Кейт, и миссис Минц ответила: «Когда молодые люди запираются в спальне и отказываются заниматься своей жизнью».

Только Эдвард вместо спальни предпочитал застекленное крыльцо напротив окна столовой семейства Баттиста, где он дни напролет просиживал в шезлонге, обняв колени и куря подозрительно тонкие сигареты.

Ну и ладно: хотя бы роман им не грозит (Банни предпочитала типаж футболистов). Но правило есть правило, и Кейт напомнила о нем:

- Банни, ты же знаешь, тебе нельзя принимать гостей, когда ты одна.

- Гостей, скажешь тоже! – воскликнула Банни и округлила глаза в изумлении. Она помахала блокнотом на спирали, что лежал у нее на коленях. – У меня занятия по испанскому!

- Какие занятия?

- Ну помнишь же, я спрашивала папу? Сеньора Макгилликадди говорила, что мне нужен репетитор? И я спросила у папы, и он согласился?

- Да, но… - начала было Кейт. Да, но он вряд ли имел в виду соседского мальчишку-наркомана. Ничего этого Кейт вслух не сказала – дипломатия. Вместо того она развернулась к Эдварду:

- Вы так хорошо говорите по-испански, Эдвард?

- Да, мэм, пять семестров занимался, - ответил тот. Она не поняла, зачем он ее назвал «мэм» - умничал или всерьез, но все равно разозлилась; она еще не настолько старая. – Иногда я даже думаю на испанском.

Тут Банни хихикнула. Она постоянно хихикала.

- Он меня уже многому научил? – добавила она.

Другая ее привычка, не менее раздражающая: постоянно произносить утвердительные предложения с вопросительной интонацией. Кейт поддевала ее, делая вид, что принимает ее слова за настоящий вопрос, а потому ответила:

- Откуда мне знать, ведь меня с вами дома не было.

- Чего? – удивился Эдвард.

- Не обращай на нее внимания? – обратилась к нему Банни.

- Я в каждом семестре по испанскому языку получал только высшие отметки, - заявил Эдвард, - кроме последнего года, и то не по своей вине. Я тогда переживал большой стресс.

- И все же, - не уступала Кейт, - Банни нельзя принимать мужчин, когда дома больше никого нет.
- Но это же унизительно! – воскликнула Банни.

- Какое несчастье, - ответила ей Кейт. – Продолжайте, я буду рядом.

И она вышла из комнаты.

За спиной Банни прошептала: «ме герра».

- Ми-и герра, - поправил ее Эдвард назидательно.

И они зашлись в приступе смешков и хихиканья.

Банни отнюдь не была такой милашкой, как казалось со стороны.

Кейт вообще не понимала, зачем Банни появилась на свет. Их мать, хрупкая, тихая классическая – розовое с золотом - блондинка с такими же лучистыми глазами, как у Банни, провела первые четырнадцать лет жизни старшей дочери, разъезжая по разным «домам отдыха». А потом вдруг родилась Банни. Кейт не могла даже вообразить, как родителям пришла в голову эта затея. А может, они и не задумывались; может, просто поддались безрассудной страсти, что представить еще труднее. В любом случае, вторая беременность обострила – или вызвала – какой-то порок сердца Теа Баттисты, и она умерла еще до первого дня рождения Банни. Кейт и так всю жизнь почти не видела матери и потому перемен не ощутила, а Банни ее даже не помнила, хотя некоторые жесты девочки были знакомы до дрожи – скромный наклон подбородка, например, или очаровательная привычка покусывать самый кончик указательного пальца. Словно она следила за матерью еще из утробы. Тетушка Тельма, сестра Теа, всегда говорила: «Ох, Банни, честное слово, как гляну на тебя, сразу слезы наворачиваются. Ну вылитая покойная матушка!»

В свою очередь Кейт нисколько не походила на мать. Она уродилась смуглая, крупная и угловатая. С пальцем во рту она смотрелась бы по-дурацки, и никто никогда не назвал бы ее милой.

Одним словом, «ми-герра».