Стерва

(отрывок из романа Энн Тайлер «Стерва»)

Едва войдя в дом, она отчётливо услышала мужской голос.

– Банни! – позвала она строго.

– Я здесь! – пропел звонкий голосок.

Кейт бросила куртку на скамью в прихожей и прошла в гостиную. Банни сидела на диване с совершенно невинным выражением лица, вся в воздушных золотых кудряшках, на ней была лёгкая не по погоде блузка с открытыми плечами. Рядом устроился парень из соседской семьи Минцев.

Это была новая жертва. Эдвард Минц – болезненного вида юноша с русыми волосками на подбородке, которые росли пятнами и напоминали Кейт лишайную сыпь, – был несколькими годами старше Банни и закончил обучение в школе ещё два июня тому назад, однако в колледж так и не поступил. Мать Эдварда утверждала, что у него «та самая японская болезнь». На вопрос Кейт: «Что это за болезнь?» – миссис Минц ответила: «Это когда молодой парень живёт затворником в своей спальне и отказывается продолжать полноценную жизнь». Правда, Эдвард, кажется, был заложником не своей спальни, а застеклённой веранды, которая располагалась прямо напротив окна столовой Батистов, – именно там он днями напролёт сидел на кушетке, обняв руками колени, и курил подозрительно маленькие сигареты.

Ну что ж, пускай, по крайней мере, роман тут не грозит (слабостью Банни были парни со спортивным телосложением, вроде футболистов). Однако это не повод делать исключение из правила, поэтому Кейт заявила:

– Банни, ты же знаешь, что тебе нельзя одной принимать гостей.

– Принимать гостей! – возмутилась Банни, сделав большие изумлённые глаза, и протянула тетрадь на пружинке, которая лежала открытой у неё на коленях. – У меня урок испанского!

– Урок испанского?

– Помнишь, я спрашивала разрешение у папы? Сеньора МакДжиликади сказала, что мне нужен учитель? Я спросила у папы, и он согласился?

– Да, но... – начала было Кейт.

Да, но при этом он точно не имел в виду соседского мальчишку, курящего травку. Однако договаривать свою мысль Кейт не стала (из дипломатических соображений), вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:

– Эдвард, ты действительно очень хорошо знаешь испанский?

– Да, мэм, – ответил он, – я его пяти семестров учил.

Кейт не удалось понять, использовал ли он это обращение «мэм» серьёзно или в нём была скрытая насмешка. В любом случае оно ей неприятно резануло слух: в конце концов, она же ещё не так стара. А Эдвард добавил:

– Иногда я даже думаю по-испански.

Банни хихикнула – она хихикала по поводу и без, – а затем сказала:

– Он меня уже столькому научил?

Это ещё одна из её раздражающих привычек – произносить утвердительные предложения как вопрос. Кейт нравилось дразнить Банни, притворяясь, что она принимает их за настоящие вопросы. Вот и сейчас она заявила:

– Как я могу об этом знать, если меня не было всё это время с вами?

– Что? – спросил Эдвард.

– Не обращай внимания? – ответила Банни.

– У меня по испанскому каждый семестр было «отлично» или «отлично с минусом», – продолжил Эдвард, – кроме выпускного класса, но в том нет моей вины. Это было тяжёлое для меня время.

– Хорошо, но всё же, – стояла на своём Кейт, – Банни не разрешается принимать мужчин, когда в доме никого больше нет.

– Ох! Как это унизительно! – воскликнула Банни.

– Ничего не поделаешь, – ответила Кейт. – Ладно, продолжайте. Я буду рядом.

Выходя из комнаты, Кейт услышала, как у неё за спиной Банни пробурчала:

– Ун стервоза.

– Уна стервоза, – поправил её Эдвард нравоучительным тоном.

И они начали тихо давиться от смеха.

Банни не была даже наполовину так мила, как о ней думали окружающие.

Кейт не могла объяснить даже самого существования Банни. Их мать – слабая, безмолвная, излишне женственная блондинка с такими же искрящимися глазами, как у Банни, – провела первые четырнадцать лет жизни Кейт, постоянно меняя так называемые «дома отдыха». Потом неожиданно родилась Банни. Кейт тяжело было представить, как её родители решились на такой шаг. Хотя, может, они ничего и не решали, может, это был лишь приступ безрассудной страсти. Но такое вообразить было ещё сложнее. Так или иначе, во время второй беременности у Теи Батиста обнаружился порок сердца, а может, именно беременность и стала причиной его развития. Мать умерла, когда Банни ещё не было и года. Кейт едва ли ощутила утрату, поскольку в течение всей своей жизни почти не виделась с матерью. Банни же даже не помнила её, хотя у них были поразительно похожи некоторые жесты: например, Банни так же, как мать, скромно наклоняла голову и мило покусывала кончик указательного пальца. Казалось, будто Банни, ещё находясь в утробе матери, изучила все её привычки. Тётя Тельма, сестра Теи, часто восклицала: «Ох, Банни, у меня сжимается сердце, когда я смотрю на тебя. Ты просто копия своей несчастной матери!»

Кейт же, напротив, была ничуть не похожа на мать: она была тёмнокожей, неуклюжей, с широкими костями. Если бы она начала кусать палец, это могло бы вызвать разве что смех, но никто никогда не смог бы назвать это милым.

Кейт была «уна стервоза».