Vinegar Girl

Едва войдя в дом, она отчетливо услышала мужской голос.

- Банни, - позвала она самым строгим тоном.

- Что-о? - нараспев отозвалась Банни.

Кейт бросила куртку на тумбочку в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване в слишком легкой для этого времени года блузе с открытыми плечами. Золотистая пена кудряшек окаймляла невинное личико. Рядом сидел соседский мальчишка Минц.

Такого еще не было. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни, имел нездоровый вид и клочковатые русые бакенбарды, напоминавшие лишайник. Школу он закончил два года назад, но в колледж так и не поступил. Его мать говорила, что у него «эта японская болячка». На вопрос Кейт, что это за болячка, миссис Минц отвечала:

- Это когда молодые люди закрываются в своей комнате и не хотят жить нормальной жизнью.

Отличие было лишь в том, что Эдвард закрывался не в своей комнате, а на застекленном балкончике с видом на кухню Баттисты. Там изо дня в день он сидел в шезлонге, обхватив колени и покуривая подозрительно маленькие сигареты.

Что ж, по крайней мере, влюбленность нам не грозит (Банни питала слабость к футболистам). Но, правило есть правило, и Кейт сказала:

- Банни, если за тобой никто не следит, это еще не значит, что можно валять дурака.

- Валять дурака! - глаза Банни округлились от удивления. Она подняла и показала тетрадь, лежавшую на коленях. – Я испанским занимаюсь!

- Неужели?

- Помнишь, я спрашивала у папы? Сеньора МакГилликади говорила, что мне нужен репетитор? Я спросила папу, и он разрешил.

- Да, но… - начала Кейт.

Папа разрешил, но под словом «репетитор» вряд ли понимался соседский недоумок. Однако, Кейт этого не сказала (сохраняла дипломатичность). Вместо этого она обратилась к Эдварду:

- У Вас беглый испанский, Эдвард?

- Да, мэм, я учил его пять семестров.

Она не поняла, было ли это его «мэм» проявлением наглости или уважения. В любом случае, это раздражало: она была не столь стара. Он сказал:

- Иногда я даже думаю по-испански.

Это рассмешило Банни. Вечно ее все веселило.

- Он столькому меня научил? - заметила она.

Еще одной ее дурацкой привычкой было превращать утвердительные предложения в вопросительные. Кейт любила дразнить ее, притворяясь, будто и вправду думала, что это вопросы, поэтому она сказала:

- Где же мне знать, меня же не было с тобой дома.

Эдвард спросил:

- Что?

Банни ответила:

- Не обращай внимания?

- Каждый семестр я получал по испанскому пять или пять с минусом, - сказал Эдвард, - кроме старшего класса, но это не по моей вине. Я перенес стресс.

- Да, но все же, - сказала Кейт, - Банни нельзя приводить в дом мальчиков, когда никого нет дома.

- Это нечестно! – воскликнула Банни.

- Вот незадача, - сказала Кейт. - Продолжайте, я буду рядом. – И вышла из комнаты.

Банни прошептала ей в спину :

- Un bitcho.

- Una bitch-AH, - поправил ее Эдвард наставническим тоном.

И они сдавленно захихикали.

Банни была не такая уж паинька, как думали о ней другие.

Кейт никогда не понимала, как появилась Банни. Их мать – тихая, слабенькая блондинка с выкрашенными розовыми прядями и такими же как у Банни лучистыми глазами, провела первые 14 лет жизни Кейт в различных, как их тогда называли, «оздоровительных учреждениях». И вдруг родилась Банни. Кейт было тяжело представить, как ее родители додумались до этой идеи. Может и не додумались вовсе, а имел место порыв страсти, что было еще тяжелее представить. Так или иначе, вторая беременность обнаружила у Теа Баттисты сердечную недостаточность, или же привела к появлению этой недостаточности. Мать умерла, не дожив до первой годовщины Банни. Для Кейт мало что изменилось – всю жизнь мать где-то пропадала. Банни же мать даже не помнила, хотя некоторые ее жесты до странности напоминали жестикуляцию матери: например, складка на подбородке, привычка обгрызать ноготь на указательном пальце. Казалось, будто она изучила мать, еще находясь в утробе. Их тетушка Тельма, сестра матери, всегда говорила: «Банни, клянусь, как увижу тебя – слезы на глазах: вылитая мама!»

Кейт, напротив, ни капельки не была похожа на мать: смуглая, крупная, неповоротливая. Она бы выглядела глупо, грызя ногти, и никто не считал ее милой.

В общем, Una bitcha она была.