Едва переступив порог, она совершенно ясно услыхала мужской голос.

– Банни! – крикнула она на самой суровой ноте.

– Я здесь! – раздалось в ответ.

Кейт уронила жакет на стоявшую в прихожей скамейку и вошла в гостиную. Банни, сама невинность, сидела на диване, вся в легкомысленных золотистых завитушках и блузке с открытыми плечами совсем не по сезону; рядом сидел Минц, парень из соседнего дома.

Это было что-то новенькое. Эдвард Минц, несколькими годами старше Банни, болезненного вида молодой человек с песочного цвета клочковатыми усами до подбородка, которые напоминали Кейт лишайник, в позапрошлом году окончил школу. Однако поступать в колледж не поехал по причине, как заявила его мать, «японской болезни».

– Что это за болезнь? – полюбопытствовала Кейт.

– Это когда молодые люди закрываются у себя в комнате и отказываются жить нормально жизнью.

Однако Эдвард, как оказалось, «закрывался» не у себя комнате, а на застеклённом крыльце, которое было напротив окна столовой дома, где жило семейство Батиста, и целыми днями просиживал там в шезлонге, обхватив руками колени и дымя подозрительно тоненькой сигареткой.

Ну и ладно, по крайней мере, никаких шуры-муры (Банни питала слабость к мальчикам спортивного типа – футболистам). Но правило есть правило, и Кейт напомнила:

– Банни, ты же знаешь, что тебе запрещено устраивать приёмы, когда дома никого нет.

– Какие приёмы! – воскликнула сестра, недоумённо выкатив глаза, и поднимая с колен тетрадь «на пружинках». – Мы занимаемся испанским!

– Неужели?

– А ты забыла, я спрашивала папу? Сеньора Мак-Гиликади сказала, что мне нужен репетитор. Я спросила папу, и он разрешил.

– Да, но… – Кейт смолкла и уже про себя договорила: «… он наверняка не имел в виду соседского любителя «травки». И, уже обращаясь к Эдварду, дипломатично поинтересовалась:

– И ты свободно говоришь по-испански?

– Да, мадам. Я прозанимался два с половиной года. – Кейт не поняла, подкалывал он её этой «мадам» или говорил серьёзно. Как бы там ни было, её это задело: она была ещё не так стара. – Я даже иногда думаю по-испански, – добавил парень.

Тут Банни прыснула – была у неё такая привычка – и вставила:

– Он меня уже очень многому научил, да?

Это была ещё одна дурацкая привычка: превращать утвердительные предложения в вопрос. Кейт нравилось подтрунивать над сестрой по этому поводу, делая вид, что она и в самом деле принимает её слова за вопрос.

– Откуда мне знать, если меня с вами не было?

– Что… – начал было Эдвард, но Банни перебила:

– Не обращай внимания.

– У меня за все полугодия было «хорошо» и «отлично», – сказал Эдвард, – кроме двух последних. Но я не виноват. Обстановка была нервная.

– Всё равно, – сказала Кейт, – Банни не разрешают приводить в дом парней, когда она одна.

– Но это унизительно! – воскликнула Банни.

– Ничего не поделаешь, – ответила сестра. – Продолжайте. Я буду рядом.

Выходя, она услышала, как Банни проворчала ей в спину:

– Un bitcho!(1)

– Una bitch-AH, – наставительным тоном поправил Эдвард.

И оба зашлись сдавленным смехом.

Банни вовсе не была такой «милой», какой её считали другие.

Кейт просто не могла взять в толк, как эта Банни вообще оказалась на белом свете. Их мать, Теа Батиста, – хилая, болезненная, с волосами какого-то розовато-жёлтого оттенка и, точь-в-точь как у Банни, мультяшными глазами, – на протяжение первых четырнадцати лет жизни Кейт только и знала, что не вылезала из разного рода оздоровительных заведений. И вдруг, откуда ни возьмись, появилась Банни. Кейт даже представить себе не могла, как её родители смогли на такое решиться. А может, они вовсе и не решались, а всё произошло в порыве безумной страсти? Но такое представить себе было ещё труднее. Короче, как бы там ни было, а во время второй беременности у матери обнаружилась какая – то сердечная болезнь, – а может, беременность и вызвала эту болезнь, – и та умерла, не дожив до первого дня рождения Банни. Что до Кейт, то эта потеря не внесла в её жизнь никаких изменений. Банни же свою мать вообще не знала, однако каким – то странным образом в точности переняла некоторые её жесты, например, смущённо потирать подбородок; а также надоедливую привычку покусывать кончик указательного пальца. Можно было подумать, что она изучала свою мать, ещё находясь в утробе. Тётя Тельма, сестра матери, то и дело говорила: «Ах, Банни, ты так похожа на свою бедную матушку, что аж плакать хочется!»

Кейт же, наоборот, – смуглая, ширококостная, неуклюжая, – вовсе не походила на мать. С пальцем во рту она выглядела бы вообще по-дурацки. И никто никогда не называл её «милой».

Кейт была – «una bitcha».

(1) искажённо от bicha (исп.) – змея.