Язва

Из произведения Энн Тэйлор “Язва”

Не успела она войти в дом, как услышала отчетливый мужской голос.
- Банни! - окликнула она самым строгим тоном.
- Я здеее-сь! - протянула Банни
Кейт бросила куртку на кушетку в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване: невинное личико в обрамлении золотистых кудряшек и слишком легкая, явно не по сезону, блузка с открытыми плечами. Рядом с ней сидел парень – сын Минтцев, их соседей.
Это что-то новенькое. Эдвард Минтц был на несколько лет старше Банни – у него был нездоровый вид и жиденькие светлые баки до подбородка, Кейт они напоминали лишайник. Он закончил школу два года назад, но так и не уехал в колледж. Его мать утверждала, что у него «японская болезнь».
- И что же это за болезнь? - как-то спросила ее Кейт.
- Это когда молодые люди закрываются в спальне и отказываются начинать самостоятельную жизнь.
Правда Эдвард предпочитал не спальню, а застекленную веранду напротив окон столовой Батистов - он день и ночь сидел там в шезлонге, обхватив колени и покуривая подозрительно тонкие сигареты.
Ну ладно, хоть романом это не грозит. (Слабость Банни- футболисты). Все равно: правило есть правило, поэтому Кейт сказала:
- Банни, ты же знаешь: тебе нельзя развлекаться, когда ты одна.
- Развлекаться?! – воскликнула Банни, сделав круглые глаза от удивления, и подняла блокнот на пружинках, который лежал у нее на коленях, - У меня урок испанского!
- Да неужели?
- Я спрашивала папу, помнишь? Синьора МакГиликудди сказала, что мне нужен репетитор? Я спросила папу и он разрешил?
- Да, но.. – возразила Кейт.

Да, но он точно не имел в виду какого-то соседского накурыша. Этого Кейт, правда, не сказала (проявила дипломатию). Вместо этого она повернулась в Эдварду и спросила:
- Ты свободно говоришь по-испански, Эдвард?
- Да, мэм, я учил его пять семестров.
Она не поняла, к чему было это “мэм” – издевается он или серьезно. В любом случае ее это покоробило – не такая уж она старая. А он сказал:
- Иногда я даже думаю по-испански.

Банни хихикнула. Она вообще хихикала по любому поводу.

- Он уже столькому меня научил? – сказала она.

Очередная раздражающая привычка Банни – превращать утвердительные предложения в вопросы. Кейт нравилось подкалывать ее и действительно отвечать на них, поэтому она сказала:
- Ну откуда же мне знать, меня же с вами не было.
- Что? – спросил Эдвард
- Забей на нее? – сказала ему Банни
- У меня была пятерка или пятерка с минусом по испанскому в каждом семестре, – сказал Эдвард, - кроме выпускного класса, но тут я не виноват – у меня был стресс.
- Ну все равно, - сказала Кейт – Банни нельзя принимать гостей мужского пола, когда никого нет дома.
- Ох, это так унизительно! – воскликнула Банни.
- Не повезло тебе, - сказала Кейт – но не унывай, я рядом! - и вышла из комнаты.
Она услышала, как Банни пробормотала ей в спину:
- Un suko.
- Una suka – поправил ее Эдвард назидательным тоном.

И оба захихикали, давясь от смеха.

Банни была далеко не такая милая, как многие думали.

Кейт никак не могла понять, как Банни вообще появилась на свет. Их мать – хрупкая тихая блондинка с такими же как у Банни лучистыми глазами, практически безвылазно провела первые четырнадцать лет жизни Кейт в различных так называемых «домах отдыха». И вдруг внезапно родилась Банни. Кейт не могла представить, как родители до этого додумались. Может быть они и не думали. Может быть это был порыв страсти. Хотя представить такое ей было еще труднее. Так или иначе, вторая беременность вызвала осложнение какой-то болезни сердца, которой страдала Теа Батиста, или, может быть, стала причиной этой болезни, и она умерла, не дожив и до первого дня рождения Банни. Для Кейт почти ничего не изменилось – мать и так отсутствовала всю ее жизнь. Банни вообще не помнила матери, однако до жути напоминала ее некоторыми жестами – так же чопорно задирала подбородок, например, или покусывала кончик указательного пальца. Как будто она наблюдала за матерью из утробы. Их тетка Тельма, сестра Теа, постоянно твердила: «Ах, Банни! Клянусь, у меня слезы наворачиваются, когда я тебя вижу. Ты – просто вылитая мамочка!»

Кейт, напротив, была ни капли не похожа на мать. Кейт была смуглая, крупная и неуклюжая. Она смотрелась бы нелепо, если бы начала покусывать палец. И уж ее-то никто не называл милой.
Кейт была «una suka».