Она едва зашла в дом, как услышала отчетливый мужской голос.
– Банни, – позвала она строгим тоном.
– Я здесь! – прокричала Банни.

Кейт бросила пиджак на тумбочку и зашла в гостиную. Банни сидела на диване, буквально олицетворяя невинность со своими легкомысленными золотистыми кудряшками и блузкой с открытыми плечами, которая выглядела слишком легкой для этого времени года. Мальчишка Минцев, живущий по соседству, сидел рядом с ней.

Это было что-то новенькое. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни и представлял из себя болезненно выглядящего молодого человека с клочковатой бородкой, которая напоминала Кейт лишай. Он окончил школу два года назад, но не поступил в колледж; его мать утверждала, что у него «эта японская болезнь». «Что это за болезнь?» - спросила Кейт, и миссис Минц сказала: «Та, при которой молодые люди закрываются в своих комнатах и отказываются участвовать в своих жизнях». Вот только Эдвард казался прикованным не к своей спальне, а к застекленной веранде напротив окон столовой семьи Батиста, где изо дня в день его можно было видеть сидящим на шезлонге, обнимающим свои колени и курящим подозрительно маленькие сигареты.

Ладно, хорошо: хотя бы никакой опасности любовных отношений (cлабость Банни – типаж футболиста). Однако правила есть правила, поэтому Кейт сказала:

– Банни, ты же знаешь, что тебе не следует принимать гостей в одиночестве.

– Принимать гостей! - вскрикнула Банни, округляя глаза. Она подняла тетрадь на спирали, которая лежала открытой у нее на коленях, - у меня урок испанского!

– В самом деле?

– Я спрашивала у папы, помнишь? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне нужен репетитор, я спросила папу, и он сказал: «Хорошо»?

– Да, но… – начала Кейт.

Да, но он определенно не имел в виду какого-то придурковатого соседского мальчишку. Кейт не стала это озвучивать (дипломатия). Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:

– Ты свободно говоришь по-испански, Эдвард?

– Да, мэм, я изучал его пять семестров, – сказал он.

Она не могла решить, было «мэм» нахальством или всерьез. В любом случае, это раздражало: она не настолько стара. Он добавил:

– Иногда я даже думаю по-испански.

На этой фразе Банни захихикала. Банни хихикала по любому поводу.

– Он уже многому меня научил?

Еще одной утомительной ее привычкой было превращение утвердительных предложений в вопросительные. Кейт нравилось дразнить ее, притворяясь, что она действительно считает их вопросами, поэтому она ответила:

– Но я-то не могу этого знать, меня же в доме не было.

Эдвард спросил:

– Что?

И Банни сказала ему:

– Просто игнорируй ее?

– Я получал пятерки и пятерки с минусами за испанский каждый семестр, - сказал Эдвард, - кроме последнего курса, но это случилось не по моей вине. У меня была стрессовая ситуация.

– Тем не менее, - ответила Кейт, - Банни не разрешается иметь посетителей мужского пола, когда больше никого нет дома.

- Это унизительно! – крикнула Банни.

- Какая неудача, - сказала ей Кейт, - продолжайте, я буду неподалеку, - и она вышла из комнаты.

Она услышала, как позади нее Банни прошептала:

- Уно идиото.

- Уна идиота-а-а, - поправил ее Эдвард наставническим тоном.

Они вместе зашлись в припадке смеха.

Банни была далеко не такой милой, какой она казалась другим людям.

Кейт никогда до конца не понимала, почему Банни вообще существовала. Их мать – хилая, ослабленная блондинка c такими же длинными ресницами, как у Банни, - провела первые четырнадцать лет жизни Кейт, посещая различные «удобства», как она выражалась. А потом внезапно родилась Банни. Кейт было сложно представить, почему ее родители посчитали это хорошей идеей. Возможно, они ничего не считали; возможно, это было результатом бездумной страсти. Но вообразить это было еще сложнее. В любом случае, вторая беременность выявила дефект в сердце Тии Батиста, а возможно и вызвала этот дефект, и она умерла до первого дня рождения Банни. Для Кейт это почти ничего не изменило, поскольку мать практически отсутствовала на протяжении всей ее жизни. А Банни даже не помнила их мать, хотя некоторые из ужимок Банни были необъяснимо похожи: манера наклонять подбородок, например, или ее привычка мило покусывать самый кончик указательного пальца. Это выглядело как будто она изучала их мать из утробы. Их тетя Тельма, сестра Тии, всегда говорила: «Ох, Банни, я клянусь, у меня слезы наворачиваются глаза от одного взгляда на тебя. Ты просто копия своей бедной матери!»

Кейт, напротив, была нисколько не похожа на их мать. Она была смуглой, ширококостной и неуклюжей. Она бы выглядела нелепо, грызя палец, и никто никогда не называл ее милой.

Кейт была уна идиота.