C порога услышав мужской голос, Кейт крикнула грозно:

— Банни!

— Мы тут! — Откликнулась сестра.

Кейт бросила куртку на скамейку в прихожей и направилась в гостиную. Златокудрая Банни — сама невинность — в легкой не по сезону блузке с открытыми плечами устроилась на диванчике. Рядом с ней сидел парнишка Минцев.

Это уже что-то новенькое! Эдвард Минц — молодой человек не слишком цветущего вида был на несколько лет старше Банни. Скудная пепельно-русая растительность на его лице напоминала Кейт лишайник. Эдвард окончил школу два года назад, но в колледж так и не поступил — из-за «японской болезни», как говорила миссис Минц. Когда Кейт поинтересовалась, о какой болезни речь, та пояснила: «Из-за которой подростки запираются в своих комнатах и не желают ничего делать». Эдвард вёл себя не совсем так, он проводил время не в комнате, а на застекленной террасе. Из окна столовой Кейт часто замечала его там: взобравшись на тахту и обхватив колени, он покуривал подозрительного вида сигаретки.

Ну, по крайней мере, романом тут не пахнет – слабостью Банни были атлеты. Но правила есть правила, так что Кейт пришлось напомнить:

— Банни, ты же знаешь: никаких развлечений без присмотра.

— Развлечений?! — Банни округлила глаза. — Я занимаюсь испанским!

— Разве?

— Я говорила папе, помнишь? Сеньора Макгилликадди сказала, что мне нужен репетитор, я спросила папу, и он разрешил?

— Да, но… — начала Кейт.

Да, но он точно не имел виду убивающегося по травке недоросля из дома по соседству. Нет, Кейт не произнесла этого вслух – дипломатия. Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:

— Ты что же, правда, хорошо знаешь испанский?

— Да, мэ-эм, я изучал его пять семестров.

Кейт не была уверена, говорил ли он своё «мэ-эм» всерьёз, или просто прикалывался. В любом случае, это её задело — она же не старуха какая-нибудь. Эдвард же добавил:

— Порой я даже думаю по-испански.

Банни хихикнула. Банни хихикала по любому поводу.

— Он уже многому меня научил? — сказала она.

Другой её докучливой привычкой было говорить любые фразы с вопросительной интонацией. Кейт часто подкалывала сестру, реагируя так, будто та действительно спрашивает о чём-то. Вот и сейчас она ответила:

— Я бы знала, если бы всё это время была рядом.

— Что? — не понял Эдвард, на что Банни сказала ему:

— Не обращай внимания?

— У меня в каждом семестре было «отлично» по испанскому, — продолжил Эдвард. — Не считая выпускного класса, но там не я виноват, просто сказался, типа, стресс.

— И всё же, Банни не разрешается приглашать в гости мальчиков, когда в доме больше никого нет, — Кейт была непреклонна.

— Но это же унизительно! — Запротестовала Банни.

— Такова жизнь, — ответила Кейт. — Занимайтесь, я буду рядом.

Выходя из комнаты, Кейт услышала, как Банни пробормотала:

— Ун стервозо.

— У-на стерво-за, — поправил её Эдвард наставительным тоном.

И подростки зашлись в приступе беззвучного хохота.

Банни вовсе не была той милой девочкой, какой её считали все вокруг.

Кейт так до конца и не понимала, откуда та, вообще, взялась. Четырнадцать лет после рождения Кейт, мать — тихая хрупкая блондинка, с такими же, как у Банни, сияющими глазами — провела, кочуя по разным «санаториям», как она их называла. А потом вдруг – раз, и появилась Банни. Кейт не могла представить, как родители решились на такое. А может, это было не сознательное решение, а внезапно вспыхнувшая страсть… Но такое представить было ещё труднее. Так или иначе, во время второй беременности у Теа Батисты обнаружилась болезнь сердца. Не исключено, что беременность и была причиной недуга, унесшего жизнь матери прежде, чем Банни отпраздновала свой первый день рождения. Кейт тяжело переживала уход человека, который был рядом всю её жизнь. Банни же, хоть и вовсе не помнила мать, росла до жути на неё похожей — те же жесты, тот же скромно потупленный взгляд, та же привычка грызть самый кончик ногтя на указательном пальце… Похоже, этому она научилась у матери, ещё находясь в утробе. Сестра Теа, тётя Тельма, всегда рыдала при виде Банни, приговаривая: «О, крошка, ты просто копия своей несчастной матери!»

Кейт же была совсем не похожа на мать: смуглая, ширококостная, грубоватая. Она не грызла ногти, это выглядело бы глупо, и никто не называл её милой.

Кейт была уна стервоза.