Не успела она ступить на порог, как отчетливо услышала мужской голос.
- Банни, - позвала она строжайшим тоном.
- Я тут! – крикнула Банни.

Кейт швырнула куртку на скамейку в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване вся в легких золотых кудряшках, с выражением полнейшей невинности на лице, в не по сезону легкой блузке с открытыми плечами, а рядом примостился соседский паренек Минц.

Это было что-то новенькое. Эдвард Минц – на несколько лет старше Банни, нездорового вида молодой человек с бесцветной плешивой бородкой, которая показалась Кейт похожей на лишайник. Он окончил среднюю школу в позапрошлом июне, но в колледж так и не поступил. Его мать заявила, что у него «японская болезнь».
- Что это за болезнь? – спросила Кейт, и миссис Минц сказала:
- Та самая, когда молодые люди запираются у себя в комнате и отказываются продолжать жить.
Вот только, похоже, Эдвард был прикован не к своей комнате, а к застекленной веранде, выходившей на окно гостиной семейства Баттиста, где его можно было увидеть день-деньской сидящим на кушетке, обняв колени и покуривая подозрительно крошечные сигареты.

Ну что ж, хорошо: во всяком случае, любовной связью это не грозит. (Банни питала слабость к футболистам). И все же правило есть правило, поэтому Кейт сказала:
- Банни, ты же знаешь, что не должна развлекаться, когда остаешься одна.
- Развлекаться! – завопила Банни, делая круглые, удивленные глаза. Она протянула лежавший у нее на коленях открытый блокнот.
- У меня урок испанского!
- Правда?
- Я спрашивала у папы, помнишь? Сеньора МакГилликади сказала, мне нужен репетитор? Я спросила у папы, и он согласился?
- Да, но…, начала было Кейт.
Да, но он уж точно не имел в виду пустоголового соседского мальчишку. Но вслух Кейт этого не сказала (Дипломатия). Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:
- Ты очень хорошо знаешь испанский, Эдвард?
- Да, мэм. Пять семестров изучал, - сказал он.
Она не могла понять, было ли такое обращение нахальной выходкой, или же он сказал это всерьез. В любом случае это раздражало. Она не настолько старая, чтобы так к ней обращаться.
- Иногда я даже думаю на испанском, - сказал он.

При этих словах Банни хихикнула. Банни хихикала надо всем подряд.
- Он уже так многому меня научил? – сказала она.

Еще одна ее досадная привычка – превращать утверждения в вопросы. Кейт любила уколоть ее, претворившись, будто она действительно принимает их за вопросы. Так вот, она ответила:
- Откуда же я знаю, меня ведь с тобой дома не было.
- Что? – спросил Эдвард, а Банни сказала ему:
- Просто не обращай на нее внимания.
- У меня в каждом семестре по испанскому были А и А с минусом, - сказал Эдвард, - за исключением выпускного класса, а тут уж не моя вина. Я переживал сильный стресс.
- Ну, тем не менее, - сказала Кейт, - Банни нельзя принимать гостей мужского пола, когда больше никого нет дома.
- О! Это унизительно! – закричала Банни.
- Не повезло! – парировала Кейт. – Продолжайте, я буду поблизости. - И она вышла из комнаты.
За спиной у нее Банни прошептала:
- Злюк.
- ЗлюкА, – назидательно исправил Эдвард.

Они сдавленно захихикали.

Банни была далеко не такой милой, как думали окружающие.

Кейт никогда не могла понять, почему Банни вообще существовала на белом свете. Их мать – хрупкая, неяркая блондинка с розово-золотыми локонами и звездными глазами в точности как у Банни – провела первые четырнадцать лет жизни Кейт в различных так называемых «домах отдыха». И затем совершенно внезапно родилась Банни. Кейт было сложно понять, как ее родителям это могло показаться хорошей идеей. Возможно, они и не задумывались, может быть, имела место просто безудержная страсть. Но такое представлялось еще сложнее. Как бы то ни было, после второй беременности, в сердце Тии Баттиста обнаружился порок, или, может, он был вызван этой беременностью, и она умерла, не дожив до первого дня рождения Банни. Что касается Кейт, нельзя сказать, что отсутствие матери было для нее сильно ощутимо, ведь оно длилось практически всю ее жизнь. А Банни даже не помнила мать, хотя некоторыми повадками была жутко на нее похожа, например, привычкой застенчиво втягивать подбородок или мило покусывать самый кончик указательного пальца. Она как будто изучала мать еще в утробе. Тетя Тельма, сестра Тии, всегда говорила:
- О, Банни, клянусь, глядя на тебя, плакать хочется. Ты вылитая копия своей бедной матери!

А вот Кейт, наоборот, ни капельки не походила на мать. Смуглая, толстая и неуклюжая она выглядела бы нелепо, если бы стала грызть палец, и никто никогда не называл ее милой.

Кейт была злюкой.