СТРОПТИВАЯ
Едва переступив порог дома, она услышала отчетливый мужской голос. “Банни” – строго позвала она.

“Я здесь” – откликнулась Банни.

Кейт бросила свой пиджак на стул в прихожей и прошла в гостиную. Банни сидела на диване: такая невинная овечка, с пышными, золотыми локонами, одетая не по сезону, в легкую блузку с открытыми плечами; рядом с ней сидел соседский парень Минц.

Это было что- то новенькое. Эдвард Минц был на пару лет старше Банни. Это был болезненного вида молодой человек с невзрачной бородкой, растущей в отдельных местах и напоминавшей Кейт лишайник. Он окончил школу два года назад, но в колледж так и не поступил. Его мать как то сказала, что у него “японская болезнь”. А когда Кейт спросила “Что за болезнь ” та ответила: “Это такая болезнь, когда молодые люди запираются у себя в комнате и не хотят ничего делать со своей жизнью”. Вот только Эдвард, похоже, местом своего заключения выбрал не свою комнату, а застекленную веранду, которая смотрела на окна столовой семьи Батиста, откуда было хорошо видно, как он изо дня в день сидел, обняв колени, на шезлонге и курил подозрительно крохотные сигареты.

Ну что ж, по крайней мере, роман им не грозит, за это можно не беспокоиться. (Банни нравились парни спортивного типа). Но в доме существовали правила, поэтому Кейт сказала: “Банни, ты же знаешь, что тебе нельзя принимать гостей, когда ты одна дома”.

“Каких гостей!” – воскликнула Банни, округлив в недоумении глаза. Она показала тетрадь, лежащую у нее на коленях. “У меня урок испанского!”

“Урок испанского?”

“Помнишь, я просила папу? Сеньора Макгиликади сказала, что мне нужен репетитор? Я спросила папу и он согласился?” “Да, но…” - начала Кейт.

“Да, но он же не имел в виду какого то соседского торчка” - хотела сказать Кейт, но промолчала. (Дипломатия.) Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила: “Эдвард, вы разве говорите по-испански?”
“Да, мадам. Я учил испанский целых пять семестров”. Она не знала, сказал ли он это “мадам” серьезно или с издевкой. Так или иначе, ее это задело: не такая уж она и старая. “Иногда, я даже думаю на испанском” – добавил он.

Последняя фраза вызвала у Банни смех. Ее смешило абсолютно все. “Он меня уже многому научил?” - сказала она.

Одной из ее раздражающих привычек было превращать повествовательные предложения в вопросительные. Кейт нравилось ее подкалывать, притворяясь, будто бы она и впрямь принимает их за вопросы, так что она ответила: “Откуда мне знать, меня же не было здесь с вами?”

“Что?” – спросил Эдвард, но Банни тут же ответила ему: “Можешь просто игнорировать ее?”.

“У меня были пятерки в каждом семестре”, - продолжил Эдвард, – “кроме последнего, но я в этом не виноват. У меня тогда был стресс”.

“И все-таки”, – сказала Кейт, - “Банни нельзя общаться с мужчинами, если дома никого нет”.

“Но это же унизительно!” – возмутилась Банни.

“Какая жалость” – сказала ей Кейт, “Ладно, продолжайте, я буду поблизости”. И она вышла.

Позади себя она услышала шепот Банни: “Ун бичо”

“Уна бич-А ”- поправил ее Эдвард поучительным тоном.

-----стерва (с англ.)-----
И они начали хихикать.
Банни была далеко не ангелом, каким ее все считали.

Кейт никогда толком не могла понять, почему Банни вообще существует. Их мать была хрупкой и болезненной женщиной, с невероятно красивыми волосами, цвета розового золота и такими же как у Банни сияющими глазами. Первые четырнадцать лет жизни Кейт, она провела во всевозможных, так называемых “санаториях”. Потом, совершенно неожиданно родилась Банни. Кейт сложно было представить, почему родители сочли эту идею хорошей. А может быть они и не думали об этом; может это был порыв бездумной страсти. Но представить себе это было еще сложней. Так или иначе, вторая беременность оставила свой след, возможно, став причиной порока сердца у Теи Батиста и она умерла еще до того, как Банни исполнился год. Кейт едва ли ощутила перемены после всех этих лет отсутствия матери в ее жизни. А Банни даже не помнила свою маму, хотя некоторые из ее жестов жутко походили на мамины. К примеру, то, как она поджимала подбородок или ее привычка мило грызть кончик указательного пальца. Как будто она изучила свою маму, будучи еще в утробе. Тетя Тельма, сестра Теи, всегда говорила: “Ох, Банни! У меня слезы наворачиваются каждый раз, как вижу тебя. Ты так похожа на свою бедную мать!”

Кейт, напротив, даже близко не походила на мать. Она была темнокожей, крупной и грубоватой. Кейт выглядела бы нелепо, если бы грызла ногти, и никто никогда не называл ее милой.

Кейт была уна бича.