Едва переступив порог дома, она услышала отчетливый мужской голос.


- Банни! – позвала она как можно суровее.


- Я здесь! – пропела Банни.
Кейт сбросила свою куртку на скамью в прихожей и прошла в комнату. На диване в легкой не по сезону кофточке с открытым плечом расположилась Банни – сама невинность в облаке золотистых кудряшек; рядом с ней сидел Минц – соседский мальчишка.


Это что-то новенькое. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни. Болезненный парень с редкой светлой бородкой, которая Кейт напоминала лишайник. Эдвард закончил школу позапрошлым летом, но не смог поступить в колледж; его мать заявила, что у мальчика «та самая японская болезнь». Когда Кейт поинтересовалась, что это за заболевание, женщина ответила: «Это когда молодые люди запираются в своих комнатах и отказываются устраивать свою жизнь». Но, видимо, Эдвард вместо своей комнаты облюбовал застекленную террасу прямо напротив окна их столовой и сидел на шезлонге с утра до вечера, обняв колени и покуривая подозрительно крошечные сигаретки.


Ну, по крайней мере, романом здесь не пахнет (Банни имела слабость к футболистам). И все же, правило есть правило, поэтому Кейт сказала:


- Банни, ты ведь знаешь, что не должна развлекаться подобным образом, когда сидишь одна дома.


- Развлекаться! – воскликнула Банни, округлив глаза. Она указала на блокнот со спиралью, открытый у нее на коленях. – У меня урок испанского!


- Что?


- Я спрашивала Папа, помнишь? Сеньора МакГилликуди сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила разрешения у Папа, и он согласился?


- Да, но… - начала Кейт.


Да, но он точно не имел в виду малолетнего любителя травки по соседству. Впрочем, Кейт не произнесла это вслух (дань дипломатии). Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:


- Ты так хорошо владеешь испанским, Эдвард?


- Да, мэм. Я изучал его пять семестров, - ответил он.


Кейт не поняла, было ли это «мэм» проявлением нахальства или же парень говорил серьезно. Хотя раздражает в любом случае – не так уж она и стара.


- Порой я даже думаю на испанском, - добавил он.


Банни хихикнула. Она хихикала по любому поводу.


- Он уже столькому меня научил? – произнесла она.


Еще одна дурацкая привычка Банни – превращать утвердительные предложения в вопросительные. Кейт любила поддразнивать ее, притворяясь, что действительно воспринимает их в качестве вопросов, поэтому ответила:


- Понятия не имею, меня ведь в доме не было.


Эдвард переспросил, и Банни сказала:


- Просто не обращай внимания?


- По испанскому у меня были оценки «А» или «А» с минусом каждый семестр, - сообщил Эдвард, - за исключением последнего года, и то не по моей вине. Я подвергся воздействию стресса.


- И тем не менее, Банни запрещено принимать гостей мужского пола, когда дома больше никого нет.


- Это унизительно! – вскричала Банни.


- Что поделать, - ответила Кейт. - Продолжайте, я буду поблизости, - сказала она и вышла из комнаты.


Кейт услышала, как за ее спиной Банни пробормотала:


- Уно церберо.


- УнА церберА, - наставительным тоном поправил ее Эдвард, и оба зашлись в глупом хихиканье.


Банни не такая уж милая, как представляется другим.


Кейт никогда до конца не понимала, почему Банни вообще существует. Их мать – хрупкая, бесцветная блондинка с таким же блестящими, как у Банни, глазами – первые четырнадцать лет жизни старшей дочери провела в определенного рода «заведениях», как их тогда называли. Затем, неожиданно для Кейт, родилась Банни. Кейт было трудно представить, что родители сочли это хорошей идеей. Может быть, они и не сочли; может быть, они поддались безрассудной страсти. Но в такое поверить еще сложнее. В любом случае, вторая беременность выявила какой-то дефект в сердце Теа Баттисты или, возможно, сама его и вызвала, и Теа умерла до того, как Банни исполнился год. В жизни Кейт, привыкшей к отсутствию матери, ее смерть практически ничего не изменила. Хотя Банни своей матери не помнила, она странным образом воспроизводила некоторые ее жесты – с притворной застенчивостью прикрывала подбородок или кокетливо покусывала кончик указательного пальца. Как будто Банни сумела изучить свою мать, будучи в ее утробе. Тетя Тельма, сестра Теа, всегда говорила: «О, Банни, честное слово, смотрю на тебя и не могу сдержать слез. Ну просто копия своей бедной матери!»


Кейт, напротив, была ни капельки на нее не похожа. Смуглая, неуклюжая, с широкой костью. Если бы она вздумала грызть свой палец, то выглядела бы совершенно нелепо, и ни один человек не назвал бы ее «милой».


Одним словом, уна цербера.