Едва войдя в дом, Кейт отчетливо услышала мужской голос. «Банни!» – закричала она как можно строже.

«Я тут!» – певуче ответила Банни.

Кейт бросила куртку на скамейку в прихожей и вошла в гостиную. Банни, внешне чистый ангел с копной золотистых кудряшек, сидела на диване. На ней была надета слишком легкая для этого времени года блузка с открытыми плечами; рядом с ней сидел соседский парень по фамилии Минц.

Вот так новость! Эдвард Минц, болезненный с виду молодой человек, был на несколько лет старше Банни; его редкая светлая бородка казалось Кейт похожей на лишайник. Он закончил школу два года назад, но в колледж так и не уехал; его мать утверждала, что Эдвард страдает от «этой японской болезни». «Что это за болезнь?» – спросила Кейт, а миссис Минц ответила: «Это когда молодые люди не выходят из своих комнат и отказываются жить нормальной жизнью». Только вот Эдвард казался прикованным не к своей комнате, а к остекленной веранде, выходившей на окно столовой Баттиста: чуть ли не каждый день можно было видеть, как он сидит в шезлонге, обхватив колени, и курит подозрительно тонкие сигаретки.

Ну хорошо: по крайней мере, романом тут и не пахнет. (Банни питала слабость к футболистам.) И все-таки, правило есть правило, поэтому Кейт сказала: «Банни, ты же знаешь, что тебе не стоит принимать гостей, когда ты одна дома».

«Принимать гостей!» – вскричала Банни, округлив глаза в притворном удивлении. Она приподняла открытую тетрадь, которая лежала у нее на коленях: «Я учу испанский!».
– В самом деле?
– Я спрашивала папу, помнишь? Сеньора Мак-Джилликадди сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила папу, и он сказал «ладно»?
«Да, но . . .» – начала Кейт.
Да, но, конечно, он не имел в виду обкуренного соседского парня. Однако этого Кейт не сказала. (Дипломатия.) Вместо этого она повернулась к юноше и спросила: «А у тебя какие-то особые познания в испанском, Эдвард?».

«Да, мэм, я изучал его в течение пять семестров,» – ответил Эдвард. Кейт не знала, назвал ли он ее «мэм», чтобы показаться умнее, или всерьез. В любом случае, ей это не понравилось; не такой уж она была и старой. Он сказал: «Иногда я даже думаю на испанском».

Тут Банни хихикнула. Банни все время хихикала. «Он меня уже так многому научил?» – сказала она.

Была у Банни и такая раздражающая привычка: утвердительные предложения она произносила как вопросы. Кейт нравилось подкалывать ее, притворяясь, что она действительно воспринимает утверждения сестры как вопросы, поэтому она сказала: «Откуда мне знать, меня же не было дома».

Эдвард спросил: «Что?», а Банни ему ответила: «Просто не обращай на нее внимание?».
«По испанскому у меня во всех семестрах оценка «А» или «А с минусом», – сказал Эдвард, – кроме выпускного класса, но это уже не моя вина. Я находился в состоянии стресса».
«И все-таки, – сказала Кейт, – Банни не разрешается принимать мужчин, когда дома больше никого нет».
«О! Это унизительно!» – вскричала Банни.
«Не повезло тебе, – сказала Кейт. – Продолжайте; я буду неподалеку». И она вышла из комнаты.
За спиной она услышала шепот Банни: «Ун стерва».
«Уна стерва,» – Эдвард назидательно произнес слово с правильным испанским артиклем.
И они захлебнулись смехом.

Банни была совсем не такой милой, как все думали.

Кейт не могла взять в голову, как Банни вообще появилась на свет. Их мать—хрупкая, неброская блондинка с такими же большими глазами, как у Банни, —в первые четырнадцать лет жизни Кейт в основном пребывала в различных «санаториях», как их называли. И вдруг родилась Банни. Кейт было трудно представить, почему ее родители сочли это хорошей идеей. Может быть, они ни о чем не думали; может быть, их охватила безумная страсть. Но это было еще сложнее себе представить. В любом случае, вторая беременность выявила некий дефект в сердце Теа Баттиста, или, возможно, стала его причиной, и она умерла, когда Банни не было еще и года. Для Кейт мало что изменилось: за свою жизнь она свыклась с отсутствием матери. А Банни мать даже не помнила, хотя странным образом напоминала её некоторыми своими жестами: застенчиво опуская подбородок, например, или мило покусывая самый кончик указательного пальца. Казалось, будто она изучала мать, находясь в ее матке. Их тетя Тельма, сестра Теа, всегда говорила: «О, Банни, клянусь, у меня слезы наворачиваются на глаза, когда я тебя вижу. Ты просто копия своей бедной мамы!».

А Кейт была совсем не похожа на мать. Кейт была смуглой, ширококостной и неуклюжей. Грызя палец, она выглядела бы смешно, и никто никогда не называл её милой.

Кейт была стервой.