Она едва вошла в дом и уже с порога услышала явно мужской голос.
– Банни, – позвала она, нахмурившись.
– Здесь! – пропела в ответ Банни.
Кейт бросила жакет на вестибюльную скамеечку и прошла в гостиную. Банни сидела на софе, вся красивая, золотистая пена кудрей и невинный взгляд. Блузка её явно была слишком лёгкой, не по сезону. Мальчишка Минцев, что жил по соседству, сидел рядом с ней.


Это что-то новенькое. Эдвард Минц на несколько лет старше Банни, вид у него какой-то нездоровый, а клочковатые бежевые баки, спускающиеся к подбородку, всегда напоминали Кейт лишайник. Он выпустился из старшей школы два июня тому назад, но поступление в колледж провалил. Его мать утверждала, что у него «та самая японская болезнь». Кейт спросила тогда, о какой болезни идёт речь, на что миссис Минц ответила так: «Та самая, когда молодые люди запираются в своих спальнях и отказываются жить полной жизнью». Звучало точно, за исключением того, что Эдвард, судя по всему, заперся не в спальне, а в застеклённой террасе, что выходила окнами на столовую семьи Баттиста. Дни напролёт он торчал там, в шезлонге, где обнимая колени, часто курил подозрительно тонкие сигареты.


Что ж, хорошо: по крайней мере, никакого флирта на этот раз (слабостью Банни были футболисты). Однако правила оставались правилами, поэтому Кейт сказала:
– Банни, ты же знаешь, никаких развлечений, когда ты одна.
– Развлечений! – как будто смущённо воскликнула Банни, дико округляя глаза; на коленях у неё лежала открытая тетрадь на пружине. – У меня урок испанского!
– Неужели?
– Я спрашивала папу, помнишь? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне нужен репетитор. И я спрашивала папу, и он согласился.
– Да, но… – начала Кейт.
Да, но он точно не имел в виду какого-то соседского недоумка. Этого Кейт всё-таки не сказала. (Дипломатия.) Но повернулась к Эдварду и спросила уже его:
– Ты так хорошо владеешь испанским, Эдвард?
– Да, мэм, пять семестров испанского, – ответил он. Кейт не знала, прибавил ли он это «мэм», потому что хотел проявить нахальство, – или же потому что хотел проявить вежливость. Так или иначе, оно раздражало; она не настолько стара. Он сказал ещё: – Иногда я даже думаю на испанском.
Банни тихонько хихикнула. Она хихикала по любому поводу.
– Он же уже объяснил мне так много, да? – сообщила она.
Ещё одна из её раздражающих привычек – превращать повествовательные предложения в вопросительные. Кейт нравилось изводить её, претворяясь, будто она и впрямь приняла предложения за вопросительные, поэтому она ответила:
– Не знаю. Да и откуда я могу знать? Меня с вами не было.
– Что? – не понял Эдвард.
– Просто игнорируй её? – подсказала Банни.
– У меня были отличные оценки по испанскому. В каждом семестре, – объяснил Эдвард, – за исключением выпускного класса, но тут не моя вина. Выпускной, столько стресса.
– Так или иначе, – подытожила Кейт, – Банни запрещенно принимать визитёров мужского пола, когда в доме больше никого.
– Это унизительно! – вскричала Банни.
– Да, так бывает, – сухо сказала Кейт. – Продолжайте, я буду неподалёку.
И вышла из гостиной.
За её спиной, она ещё успела услышать, Банни пробурчала себе под нос: «Un bitcho*».
– Una bitch-AH**, – поправил её Эдварт нарочито лекторским тоном.
И оба сдавленно захихикали.


Банни вовсе не была такой уж милашкой, какой все считали её.
Порой Кейт даже понять не могла, почему Банни вообще живёт и здравствует. Их мать – хрупкая и слабая, розовокожая блондинка, с такими же звёздочками глаз, как у Банни, – провела первые четырнадцать лет жизни Кейт, «изучая» бесконечные «дома отдыха», как они назывались. А затем Банни вдруг взяла и появилась на свет, ни с того, ни с сего. Кейт было трудно даже вообразить себе, каким таким образом её родители решили, будто это хорошая идея. Возможно, они и не решали; возможно, свою роль сыграла необдуманная страсть. Однако такое вообразить было ещё труднее.
В любом случае, вторая беременность вскрыла проблему медицинского характера – у Теи обнаружили порок сердца. Или же он появился как последствие. Так или иначе, она не дожила даже до первого дня рождения дочери. Для Кейт ничего не изменилось, мать нечасто присутствовала в её жизни. Банни даже не помнила матери, хотя некоторые её жесты почти зловеще напоминали материнские – как осторожно она касалась подбородка, например, или её очаровательная привычка грызть ноготок указательного пальца. Будто она изучала привычки матери изнутри, ещё до своего рождения. Их тётя Тельма, сестра Теи, приговаривала: «Ох, Банни, клянусь, мне хочется плакать, когда я на тебя гляжу. Ты – вылитая она!»
Кейт таковой не была. Кейт была крупной, смуглой и неуклюжей. И она выглядела бы просто глупо, если бы вздумала грызть ногти, и никто никогда не называл её милашкой.
Кейт была настоящая «una bitcha».

–––
*un bitcho (стилизация под исп., непр.) – можно перевести как «стервец», однако формально такого слова в испанском языке не существует.
**una bitcha (стилизация под исп., непр.) – можно перевести как «стерва», однако такого слова в испанском языке также формально не существует.