Из романа Энн Тайлер "Девушка с кислым лицом"

Едва она успела зайти в дом, как услышала отчетливый мужской голос. «Банни,» - мрачно позвала она.
«Я здесь!» - крикнула Банни.
Кейт бросила свою куртку на скамейку в прихожей и прошла в гостиную. Банни, сама златокудрая невинность, сидела на диване в блузке с открытыми плечами, слишком несерьезной в данный момент. И соседский парень Минц сидел рядом с ней.
Это было что-то новенькое. Эдвард Минц, нездорово выглядящий молодой человек с клочковатой бежевой бородой, которая напоминала Кейт лишайник, был старше Банни на несколько лет. Он выпустился из средней школы два года назад, но не смог поступить в университет; его мать утверждала, что у него «это японское заболевание». «Какое заболевание?» - спросила Кейт, и миссис Минц ответила: «То, когда молодые люди запираются в своих комнатах и отказываются жить свою жизнь.» За исключением того, что Эдвард, казалось, был привязан не к своей спальне, а к остекленной террасе, которая выходила на окно столовой Баптиста, где изо дня в день его можно было видеть сидящим в шезлонге, обнимающим свои колени и курящим подозрительно крохотные сигареты.
Ну хорошо, по крайней мере, нет опасности любовных отношений. (Слабостью Банни были футболисты.) Все же правило есть правило, так что Кейт сказала: «Банни, ты знаешь, что ты не имеешь права принимать гостей, когда ты дома одна.»
- Принимать гостей! - вскрикнула Банни, делая огромные глаза, в которых светилась озадаченность. Она показала блокнот на спирали, который лежал открытым у нее на коленях. - У меня урок испанского!
- Да?
- Я спросила у папы, помнишь? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила у папы и он сказал: «Хорошо»?
- Да, но… - начала Кейт.
Да, но он совершенно точно не имел в виду соседского парня, балующегося марихуаной. Хотя Кейт не произнесла этого вслух. (Тактичность.) Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила: «Ты бегло говоришь по-испански, Эдвард?»
- Да, мэм, у меня было пять семестров испанского, - сказал он. Она не знала, было ли произнесенное «мэм» наглостью или констатацией факта. В любом случае, ей было досадно; она не была настолько стара. Он продолжил: «Иногда я даже думаю на испанском.»
Это заставило Банни хихикнуть. Банни хихикала над всем. «Он уже так многому меня научил?» - сказала она.
Другой ее раздражающей привычкой было делать из повествовательных предложений вопросительные. Кейт любила дразнить ее, прикидываясь, что она на самом деле считала их вопросами, поэтому она сказала: «Откуда мне знать об этом, меня же не было в доме с тобой.»
Эдвард спросил: «Что?» и Банни сказала ему: «Просто игнорируй ее?»
- У меня было отлично или отлично с минусом каждый семестр, - сказал Эдвард, - кроме выпускного класса, и это была не моя вина. Я подвергался воздействию стресса.
- Все равно, - сказала Кейт, - Банни запрещено принимать гостей мужского пола, когда никого нет дома.
- О! Это унизительно! - вскрикнула Банни.
- Бывает, - сказала ей Кейт. – Продолжайте. Я буду недалеко. - И она вышла.
За своей спиной она услышала шепот Банни: «Un bitcho.»
- Una bitchA, - поправил ее Эдвард наставническим тоном.
Они тихо заржали.
Банни и близко не была такой милой, какой ее считали другие.
Кейт вообще никогда не понимала, почему Банни существует. Их мать – хрупкая, молчаливая, розово-золотая блондинка с такими же глазами-звездочками как у Банни – провела первые четырнадцать лет жизни Кейт, заезжая и выезжая в различные так называемые «места для отдыха». Потом внезапно родилась Банни. Кейт было сложно представить, почему ее родители посчитали это хорошей идеей. Может быть, они не думали об этом; может быть, это был случай бессмысленной страсти. Но это было представить еще труднее. В любом случае, вторая беременность либо обнаружила какой-то дефект в сердце Теи Баптиста, либо спровоцировала его, и она умерла до первого дня рождения Банни. Для Кейт мало что изменилось – за свою жизнь она привыкла к отсутствию матери. А Банни даже не помнила их матери, хотя некоторые из жестов Банни были поразительно похожи – например, скромный наклон головы и ее привычка изящно прикусывать самый кончик указательного пальца. Это выглядело так, как будто она изучала мать, еще будучи в утробе. Их тетя Телма, сестра Теи, постоянно говорила: «О, Банни, клянусь, мне хочется плакать при взгляде на тебя. Ты так напоминаешь свою бедную мать!»
Кейт, напротив, ни в какой степени не походила на их мать. Кейт была смуглой, ширококостной и неуклюжей. Она выглядела бы странно, кусая себя за палец, и никто никогда не называл ее милой.
Кейт была una bitcha.