Энн Тайлер
«Заноза»
Она едва переступила порог дома, как отчетливо услышала мужской голос.

- Банни, - позвала она своим самым суровым голосом.

- Здесь! – пропела Банни.

Кейт швырнула куртку на скамейку в прихожей и прошла в зал. Банни сидела на диване: облако пушистых золотых кудрей вокруг ах!-такого-невинного-лица, блузка, спадающая с плеч, слишком легкая для этого времени года. Рядом с ней сидел соседский мальчишка по фамилии Минц.

Дело приняло неожиданный поворот. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни, у него был нездоровый вид и пегие бежевые бакенбарды, которые напоминали Кейт лишай. Он окончил школу два лета назад, но не поступил в колледж. Его мать утверждала, что он страдает «той самой японской болезнью». Когда Кейт спросила ее, что это за болезнь, она ответила: «Это когда молодые люди запираются в своей спальне, отказываются выходить из нее и проживать свою жизнь». Только Эдвард, казалось, был привязан не к своей спальне, а к застекленной террасе, которая выходила на окно столовой Баттистов, и где его можно было наблюдать изо дня в день сидящим на шезлонге, обнимающим свои подогнутые колени и курящим подозрительно тонкие сигареты.

Ну, хорошо, по крайней мере, никакой опасности интрижки (слабостью Банни были футболисты). Но все же, правило есть правило, поэтому Кейт сказала:

- Банни, ты же знаешь, что тебе не полагается развлекаться, когда ты одна.

- Развлекаться! - вскликнула Банни, округляя глаза и придавая лицу изумленное выражение. Она начала размахивать открытым блокнотом на спирали, лежавшим на ее коленях:

- У меня урок испанского!

- Разве?

- Я спрашивала папу, помнишь? Сеньора Макгилликади сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила отца, и он ответил, что все в порядке?

- Да, но… - начала Кейт…
Да, но, очевидно, он не имел в виду курильщика марихуаны, живущего по соседству. Однако, Кейт не произнесла этого вслух. (Дипломатия.) Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:

- А ты особенно свободно владеешь испанским, Эдвард?

- Да, сударыня, я изучал его пять семестров, - сказал он. Она не поняла, было ли это «сударыня» серьезным обращением, или выпадом самоуверенного нахала. В любом случае оно действовало на нервы; она не была настолько старой.

- Иногда я даже думаю на испанском, - продолжал он.

В этот момент Банни подавилась смешком. Банни хихикала по любому поводу.

- Он уже так многому научил меня? – сказала она.

У нее была еще одна надоедливая привычка – превращать утвердительные предложения в вопросы. Кейт обожала язвить ей в ответ, притворяясь, что она воспринимает сказанное действительно как вопрос, поэтому она сказала:

- Я не могу этого знать, не так ли? Я не была все это время в доме с вами.

- Что? – сказал Эдвард.

- Просто игнорируй ее? – ответила ему Банни.

- Я получал «А» или «А с минусом» по испанскому в каждом семестре, - сказал Эдвард, - за исключением выпускного класса, но это была не моя вина. У меня был стрессовый период.

- Хорошо, но все же, - сказала Кейт, - Банни не разрешается приглашать посетителей мужского пола, когда никого нет дома.

- Это унизительно! – вскричала Банни.

- Как не повезло! – ответила Кейт. - Продолжайте, я буду поблизости.

Она вышла. За спиной она услышала ворчание Банни: «Ун стерва».

- Ун-А стерва, - поправил ее Эдвард назидательным тоном.

Они покатились со смеху.

Банни была далеко не такой милашкой, как думали другие. Кейт даже никогда, собственно, не понимала, почему Банни вообще существовала. Их мать, хрупкая, сдержанная, розово-золотая блондинка с такими же, как у Банни, глазами-звездочками, провела первые четырнадцать лет жизни Кейт, посещая разнообразные «места для отдыха», как они назывались. Затем внезапно родилась Банни. Кейт было сложно представить, как родители могли принять такое решение. А может, они и не принимали никакого решения, и она была результатом глупой страсти. Но представить это было еще сложнее. Как бы то ни было, вторая беременность вскрыла некий дефект в сердце Теи Баттисты, или, возможно, она стала причиной этого дефекта, и она умерла еще до первого дня рождения Банни. Смерть матери особенно ничего не изменил для Кейт – она всегда отсутствовала в ее жизни. Банни совсем не помнила их мать, хотя некоторые ее жесты были жутко похожими – скромный наклон головы, например, или привычка покусывать самый кончик указательного пальца. Казалось, она изучала их мать, находясь еще в утробе. Их тетя Тельма, сестра Теи, всегда говорила: «О, Банни, клянусь, я не могу смотреть на тебя без слез! Ты точная копия твоей бедной матери!»

Кейт же была совсем не похожа на их мать: у нее была темная кожа, широкая кость, она была нескладной и неуклюжей. Она выглядела бы абсурдно, если бы покусывала палец, и никто никогда не называл ее милой.

Кейт была «уна стерва».