Заноза


Энн Тайлер


Едва она зашла в дом, как услышала явно мужской голос.


— Банни, — крикнула она самым суровым тоном.
— Здесь! — ответила Банни.


Кейт бросила куртку на скамью в коридоре и вошла в гостиную. Банни сидела на софе; золотые кудри, невиннейший вид, и совершенно не по сезону блузка с открытым плечом. Рядом пристроился сын соседей Минцев.


Это что-то новенькое. Эдвард Минц, нездорового вида парень с клочковатыми песочными бакенбардами, которые напоминали Кейт лишайник, был на несколько лет старше Банни. Он закончил школу два года назад, но в колледж не попал. Его мать утверждала, что у него "эта самая японская болезнь". "Какая такая болезнь?", спросила Кейт и миссис Минц ответила: "Это когда юноши сидят у себя в спальне и ничем в жизни не занимаются." Вот только Эдвард целыми днями сидел не в спальне, а на стеклянной веранде, которая выходила на окно столовой дома Баттиста и каждый мог видеть, как он, обхватив колени, сидит на шезлонге и курит подозрительно маленькие сигареты.


Ну, романом, по крайней мере, здесь не пахнет. Банни питала слабость к футболистам. Тем не менее, правило есть правило, и Кейт сказала:


— Банни, тебе, кажется, нельзя никого принимать, когда ты одна.
— Принимать!? — Банни округлила глаза и делано смутилась, подняв с коленей перекидной блокнот, — я занимаюсь испанским!
— Да неужели?
— Я просила папу, помнишь? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне нужен репетитор? Я спросила папу и он сказал ладно?
— Да, но... — начала было Кейт.


"Да, но он уж точно не имел в виду соседского торчка". Кейт дипломатично промолчала. Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:


— А ты так уж хорошо знаешь испанский?
— Да, мэм, я прошел пять семестров, — ответил он. Кейт не поняла было ли это "мэм" серьезно или с издевкой. В любом случае, это грубо, не такая она уж и старая.
— Иногда я даже думаю на испанском, — прибавил он.


Банни захихикала. Банни, вообще, хихикала по любому поводу.


— Он меня уже столькому научил?


Одной из ее раздражающих привычек было оборачивать любое предложение в вопрос. Кейт любила подкалывать ее тем, что на голубом глазу отвечала на них.


— Откуда я знаю, если меня здесь с тобой не было?
— Чё? — спросил Эдвард.
— Забей на нее? — ответила Банни.
— У меня всегда были А и А с минусом, кроме последнего года, — сказал он, — и то, я был не виноват, у меня был стресс.
— Все равно, Банни запрещено принимать гостей мужского пола, когда она одна, — настаивала Кейт.
— Это унизительно! — вскрикнула Банни.
— Жизнь несправедлива. Сиди тут, я буду поблизости, — парировала Кейт и вышла.


За спиной она услышала шепот Банни.


— Ун сучьо.
— Уна сучиа, — назидательным тоном поправил Эдвард.


И они прыснули от смеха.


Банни и близко не была той милашкой, какой ее все считали.


Кейт, вообще, не вполне понимала, зачем Банни появилась на свет. Первые четырнадцать лет ее жизни, Теа Баттиста, их мать, хрупкая, тихая, пепельно-жемчужная блондинка, с такими же, как у Банни, распахнутыми глазами, проводила жизнь в различных, как говорилось в семье, "санаториях". И тут вдруг внезапно родилась Банни. Кейт даже не представляла, почему ее родители сочли эту идею хорошей. А, может, и не сочли, может это был внезапный порыв страсти. Но это представить было еще трудней. Как бы то ни было, вторая беременность матери выявила или же вызвала у нее порок сердца, и она умерла когда Банни не было и года. Для Кейт едва ли что-то изменилось; ей было не привыкать к постоянному отсутствию матери. Сестра же и вовсе не помнила Теа, хотя некоторые черты Банни казались жутко знакомыми — мягкая складочка на подбородке, или то, как она изящно покусывала кончик указательного пальца. Можно было подумать, что она изучала мать еще в утробе. Тетя Тельма всегда говорила: "Ох, Банни, я клянусь, как только тебя вижу — плакать хочется. Просто вылитая бедная мать! "


Кейт же ни одной чертой не напоминала мать. Смуглая, широкая в кости и неловкая. Глупо покусывать пальчик с такой внешностью. И никто никогда не называл ее милой.


Уна сучиа, вот кто она была.