Стоило Кейт войти в дом, как до нее отчетливо донесся мужской голос.

– Банни, – как можно строже окликнула она.

– Я здесь, – крикнула Банни в ответ.

Кейт бросила куртку на скамью в прихожей и прошла в гостиную. Банни сидела на диване: блестящие волны золотых волос, лицо – сама невинность, блузка с открытыми плечами, слишком легкая для этого времени года. Рядом с ней был сынок Минцов, которые жили по соседству.

Это уже что-то новое. Банни была на несколько лет младше Эдварда Минца, болезненного молодого человека с клочьями коричневатых волосков на подбородке, которые напоминали Кейт лишайник. Он закончил школу два года назад, но так и не сумел поступить в колледж; его мама уверяла, что у Эдварда «та японская болезнь». «Что это за болезнь?» – спросила Кейт, и миссис Минц ответила: «Та самая, от которой молодые люди запираются в своих комнатах и отказываются искать место в жизни». Вот только Эдвард, казалось, был привязан не к своей комнате, а к застекленному крыльцу, которое выходило на окно столовой в доме Баттиста. Там Эдвард весь день мог сидеть на кушетке, обхватив колени и покуривая подозрительно крошечные сигареты.

Что ж, уже хорошо: романа можно не бояться. (Банни обычно нравились спортсмены.) Однако правило есть правило, поэтому Кейт сказала:

– Банни, ты же знаешь, что не должна развлекаться, когда остаешься одна.

– Развлекаться! – возмущенно воскликнула Банни, округлив глаза. Она подняла с колен раскрытый блокнот на спирали. – Я учу испанский!

– Правда?

– Папа разрешил, помнишь? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне нужен репетитор. Я спросила у папы, и он сказал, что можно.

– Да, но… – начала было Кейт.

Да, но он определенно не имел в виду туповатого мальчишку-соседа. Однако из вежливости Кейт не закончила предложение. Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:

– Ты хорошо говоришь по-испански, Эдвард?

– Да, мэм, он у нас был пять семестров, – ответил тот. Кейт не поняла, было «мэм» сказано насмешливо или всерьез. В любом случае, прозвучало неприятно: она не была настолько старой. Он продолжил:

– Иногда я даже думаю на испанском.

Услышав это, Банни хихикнула. Банни хихикала почти всегда.

– Он уже многому меня научил? – сказала она.

Ее еще одной раздражающей привычкой было произносить повествовательные предложения с вопросительной интонацией. Кейт любила подкалывать ее, притворяясь, что действительно считает их вопросами, поэтому она ответила:

– Откуда мне знать, я же не была дома, когда вы занимались.

Эдвард спросил:

– Что? – и Банни откликнулась:

– Просто не обращай внимания?

– По испанскому у меня были пятерки и пятерки с минусом в каждом семестре, – сказал Эдвард – за исключением выпускного года, но тут я не виноват. У меня был стресс.

– Что ж, все равно, – заявила Кейт, – Банни запрещено приводить мальчиков, когда дома больше никого нет.

– Да это же оскорбительно! – крикнула Банни.

– Увы, – откликнулась Кейт. – Продолжайте. Я буду рядом, – и она вышла.

За спиной послышался шепот Банни:

– Ун стерво.

– Уна стер-вА, – менторским тоном поправил ее Эдвард.

Они захихикали.

Банни вовсе не была такой милой, как считали другие.

Кейт даже не понимала, почему вообще Банни появилась на свет. Их мать – хрупкая, тихая клубничная блондинка с такими же, как у Банни, искристыми глазами – провела первые 14 лет жизни Кейт в различных так называемых «домах отдыха». А потом, внезапно, родилась Банни. Кейт с трудом представляла, как родителям пришла в голову эта идея. Может, они и не планировали ребенка, может, причиной стала безумная страсть. Хотя последнее было еще сложнее представить. В любом случае, вторая беременность выявила у Теи Баттиста порок сердца, или, возможно, стала его причиной, и женщина не дожила до первого дня рождения Банни. Для Кейт, почти не видевшей мать, мало что изменилось. А Банни даже ее не помнила, хотя некоторые жесты девочки были до невозможного похожи: скромно опущенный подбородок, например, и привычка мило покусывать самый кончик указательного пальца. Казалось, она изучила свою мать, пока жила у нее под сердцем. Их тетя Тельма, сестра Теи, всегда говорила: «О, Банни, клянусь, я плачу, когда вижу тебя. Ты вылитая копия бедной матушки!»

Что касается Кейт, она ни капли не походила на мать. Смуглая, плотная и неуклюжая Кейт выглядела бы смешно, покусывая палец, и никто никогда не называл ее милой.

Кейт была уна стерва.