Вредная девчонка

отрывок из романа Энн Тайлер "Вредная девчонка"

Едва войдя в дом, Кейт отчётливо услышала мужской голос.

– Банни? – окликнула она строгим тоном.

– Я здесь! – отозвалась девушка.

Кейт бросила куртку на банкетку и вошла в гостиную. Банни сидела на диване: взбитые золотые кудри, невинное выражение лица и блузка с открытыми плечами – совсем не по погоде. Рядом сидел мальчишка Минц, сосед.

Вот это поворот. Эдвард Минц, парень с нездоровой внешностью и лохматой светлой бородкой (она напомнила Кейт лишайник), был старше Банни на несколько лет. Два года назад Эдвард окончил школу, но в колледж не поступил; мать жаловалась, что у него «эта японская болячка». «Что за болячка?» – поинтересовалась Кейт. «Это когда подростки запираются в своих спальнях, потому что не хотят как-то устроиться в жизни» – ответила тогда миссис Минц. Вообще-то, Эдвард был привязан не столько к своей спальне, сколько к застеклённому балкону, выходившему на окно столовой в доме Баттиста. Там его изо дня в день можно было видеть сидящим на шезлонге – обняв колени, он курил подозрительно маленькие сигареты.

Ну да ладно: по крайней мере, никакой романтики (слабостью Банни были футболисты). Однако, правило есть правило, поэтому Кейт сказала:

– Банни, ты же знаешь, не следует принимать гостей, когда ты одна дома.

– Принимать гостей? – воскликнула та, удивлённо распахнув глаза. Она показала открытый блокнот на пружине, который лежал у неё на коленях: –У меня урок испанского!

– Неужели?

– Я спрашивала папу, помнишь? Сеньора Мак-Гилликадди сказала, что мне нужен репетитор? И тогда я просила папу, а он сказал "хорошо"?

– Да, но...– начала Кейт.

Да, но он явно не имел в виду соседского наркомана. Хотя Кейт так не сказала. Дипломатия. Вместо этого, она повернулась к парню и спросила:

– Ты хорошо говоришь по-испански, Эдвард?

– Да, мадам, я учил его пять семестров, – ответил он. "Мадам" – он хамит или серьёзно? Непонятно. В любом случае, это раздражало – ведь она ещё не настолько старая. – Иногда я даже думаю по-испански, – добавил Эдвард.

Эта фраза заставила Банни хихикнуть. Она вообще над всем хихикала.

– Он уже так многому меня научил? – сказала Банни.

Ещё одной раздражающей привычкой девушки было произнесение повествовательных предложений с вопросительной интонацией. Кейт нравилось дразнить её – прикидываться, что действительно приняла фразу за вопрос, – поэтому она сказала:

– Откуда мне знать, меня ведь не было с вами.

– Что? – спросил Эдвард, а Банни сказала ему:

– Не обращай внимания на неё?

– Я получал "пять" или "пять с минусом" каждый семестр, – продолжил Эдвард, – кроме двух последних, но я не виноват. Это был такой стресс!

– Вообще-то, – сказала Кейт, – Банни не разрешается приводить мальчиков, когда она одна дома.

– О, да ты издеваешься! – воскликнула Банни.

– Не везёт, так не везёт, – ответила Кейт, – Продолжайте заниматься. Я буду поблизости, – и вышла.

Она услышала, как за спиной Банни прошептала: «Un bitcho*».

«Una bitch-A**,» – поправил её «учитель» Эдвард.

Оба захихикали.

Банни вовсе не была такой милой, как о ней думали.

У Кейт не укладывалось в голове, почему она вообще появилась на свет. Мать девушек была хрупкой и имела неброскую внешность: светлые волосы с розово-золотым оттенком, блестящие глаза, которые унаследовала Банни. Первые четырнадцать лет жизни Кейт мама занималась подсчётом так называемых "возможностей спокойного отдыха". Потом вдруг родилась Банни. Кейт было сложно понять, почему родители решили, что это хорошая идея. Может, они и не решали; может, так вышло случайно. Но тогда ещё сложнее понять. Так или иначе, вторая беременность выявила (а может, и вызвала) проблемы с сердцем Теи Баттиста. Она умерла до того, как Банни исполнился год. Для Кейт жизнь не слишком изменилась – она почти не знала мать. А Банни даже не помнила её, хотя что-то в ней было точно таким же – например, складка под подбородком, придающая лицу притворно-застенчивое выражение, или привычка кокетливо покусывать самый кончик указательного пальца. Как будто бы она изучала свою мать, находясь ещё в утробе. Тётя Тельма, сестра Теи, всегда говорила: «О, Банни, клянусь, глядя на тебя, мне хочется плакать. Ты так похожа на свою несчастную мать!»

В отличие от Кейт, которая была темнокожей, неуклюжей и ширококостной. Выглядело бы нелепо, примись она покусывать палец. И уж тем более никто не называл её милой.

Кейт была una bitcha**.


* un bitcho (сленг, исп., м. р.) – от английского bitch – (груб.) «дрянь, сука».
** una bitcha (сленг, исп., ж. р.) – то же, что и un bitcho.