Едва она вошла в дом, как отчетливо услышала мужской голос.

– Банни, – строго позвала она.

– Я здесь! – крикнула Банни.

Кейт бросила куртку на скамейку в прихожей и вошла в гостиную. На диване сидела Банни с пышными золотистыми локонами и выражением лица в стиле «ах, какая я невинная». На ней была блузка с открытыми плечами, слишком легкая для этой поры года. А рядом сидел мальчишка Минцев, живущих по соседству.

Это было что-то новенькое. Эдвард Минц, болезненного вида молодой человек с редкой светлой бородкой, напоминающей лишайник, был на несколько лет старше Банни. Он окончил школу два года назад, но так и не смог поступить в колледж. Его мать утверждала, что у мальчика «эта японская болезнь». «Что за болезнь?» – спросила ее как-то Кейт. «Ну, та самая, когда молодежь запирается у себя в комнате и отказывается выходить на люди», – отвечала миссис Минц. Однако казалось, что Эдвард был привязан не столько к своей комнате, сколько к застекленной веранде, обращенной к столовой Баттистов. День за днем он сидел на кушетке, обхватив колени, и курил подозрительные маленькие сигареты.

Ладно, по крайней мере, роман не грозит. (Банни питала слабость к футболистам.) Но правило есть правило, поэтому Кейт сказала:

– Банни, ты же знаешь, что нельзя принимать гостей, когда ты одна дома.

– Принимать гостей?! – возмутилась Банни, округлив глаза от удивления. Она протянула открытую тетрадь на спирали, которая лежала у нее на коленях. – У меня урок испанского!

– В самом деле?

– Я спрашивала у папы, помнишь? Сеньора Макгилликадди сказала, что мне нужен репетитор? Я спросила у папы, и он согласился?

– Да, но… – начала Кейт.

Да, но он, конечно же, не имел в виду какого-то соседского наркомана. Однако Кейт не произнесла это вслух. (Дипломатия, что поделать.) Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:

– Эдвард, ты так свободно говоришь по-испански?

– Да, мэм, я учил его пять семестров. – Она не поняла, было ли это «мэм» пижонством или всерьез. В любом случае оно раздражало – Кейт не была такой старой.

– Иногда я даже думаю по-испански, – добавил Эдвард.

После этих слов Банни хихикнула. Она всегда хихикала.

– Он уже многому меня научил? – сказала она.

Еще одной раздражающей привычкой Банни было произношение повествовательных предложений с вопросительной интонацией. Кейт любила ее подкалывать, притворяясь, что это на самом деле вопросы:

– Откуда я знаю, меня ведь здесь не было.

– Что? – не понял Эдвард, а Банни ответила: «Не обращай внимания?»

– Во всех семестрах по испанскому я получал высшие оценки, иногда с минусом, – продолжил Эдвард, – кроме последнего года, и в этом я не виноват. У меня был стресс.

– И все-таки, – настаивала Кейт, – Банни не разрешается принимать гостей мужского пола, когда никого больше нет дома.

– Как же это унизительно! – воскликнула Банни.

– Не повезло, – заметила Кейт. – Продолжайте, я буду рядом.

Она вышла из гостиной, услышав, как Банни пробормотала ей вслед: «Ун стерво».

– Уна стервА, – исправил Эдвард поучительным тоном.

Они засмеялись сдавленным смехом.

Банни совсем не была такой милой, как о ней думали.

Кейт не могла понять, почему вообще Банни появилась на свет. Их мать – хрупкая, неяркая, розово-золотистая блондинка с такими же глазами-бусинками, как у Банни, – первые четырнадцать лет жизни Кейт провела, сдавая и получая под расписку разные так называемые «средства для отдыха». Тогда как-то сразу и родилась Банни. Кейт трудно было представить, почему ее родители решили завести еще одного ребенка. А может они не планировали, может это было проявление беспечной страсти. Что совсем не укладывалось в голове. Как бы там ни было, вторая беременность выявила или, возможно, вызвала порок сердца Теи Баттисты и она умерла раньше, чем Банни исполнился год. Кейт почти не заметила изменений из-за отсутствия той, кого она редко видела на протяжении всей своей жизни. А Банни и вовсе не помнила мать, хотя некоторые их жесты были поразительно похожи. Например, притворно застенчивая манера опускать подбородок и привычка изящно покусывать кончик указательного пальца. Как будто Банни изучала мать из утробы. Тетушка Тельма, сестра Теи, постоянно говорила: «Ох, Банни, клянусь, когда я тебя вижу, мне хочется плакать. Ты же копия своей бедной матери!»

Смуглая, ширококостная и неуклюжая Кейт, напротив, ни капли не была похожа на мать. Она бы выглядела нелепо, кусая палец, и никто никогда не называл ее милой.

Кейт была «уна стерва».