Едва ступив на порог дома, она отчетливо расслышала мужской голос.

– Банни, – строгим тоном позвала она.

– Здесь! – крикнула Банни в ответ.

Кейт бросила жакет на скамью в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване – копна золотистых кудрей, абсолютно невинное личико, блузка с открытым плечом, слишком легкая для этого времени года. Рядом сидел соседский мальчишка Минц.

Вот так сюрприз. Эдуард Минц был несколькими годами старше Банни, имел нездоровый внешний вид, а неровная серая щетина на его подбородке напоминала Кейт лишайник. Он окончил старшую школу два года назад, но в колледж не уехал. Его мать утверждала, что у него «этот японский недуг».

– Что еще за недуг? – как-то поинтересовалась Кейт, на что миссис Минц ответила:

– Тот, при котором молодежь запирается в четырех стенах и отказывается жить реальной жизнью.

За одним исключением – Эдуарда влекла не своя комната, а застекленная веранда, что просматривалась из окна столовой семьи Баттиста. Дни напролет он просиживал в шезлонге, обхватив колени руками, покуривая подозрительно маленькие сигаретки.

Что ж, ладно, по крайне мере речь не идет о романтическом увлечении – слабостью Банни были футболисты. Однако, правило есть правило, так что Кейт сказала:

– Банни, тебе ведь известно – когда ты одна дома, речи не может быть о развлечениях.

– Развлечениях?! – воскликнула Банни, изумленно округляя глаза, и подняла толстую тетрадь, которая лежала открытой у нее на коленях. – Я занимаюсь испанским!

– Неужели?

– Я просила папу, помнишь? Когда сеньора МакГилликади сказала, что мне нужен репетитор? И я попросила папу, и он согласился?

– Да, но… – начала было Кейт.

Да, но он совершенно точно не имел в виду какого-то обкуренного соседского мальчишку. Впрочем, этого Кейт не произнесла из вежливости. Взамен она обернулась к Эдуарду и спросила:

– Ты свободно владеешь испанским?

– Да, мэм. Я окончил пять семестров, – ответил он. Так и не поняв, было ли это «мэм» насмешливым или учтивым, она почувствовала раздражение – еще рано записывать ее в старухи.

– Иногда я даже думаю на испанском, – сказал он.

Это вызвало у Банни смешок. Банни хихикала по любому поводу.

– Он ведь уже научил меня многому?

Еще одной ее раздражающей привычкой было обращать утвердительные предложения в вопросительные. Кейт захотелось поддеть ее, поэтому в том же тоне она ответила:

– Меня в это время дома не было, так откуда мне знать?

– Чего? – произнес Эдуард, а Банни сказала:

– Можешь не обращать на нее внимания?

– У меня всегда было «пять» или «пять с минусом» по испанскому, – продолжил Эдуард, – кроме выпускного класса, но это все из-за стресса.

– И все же, – вновь начала Кейт, – Банни не разрешается принимать гостей мужского пола, когда никого нет дома.

– Это унизительно! – воскликнула Банни.

– Вот незадача, – отрезала Кейт, выходя из комнаты. – Продолжайте, я буду поблизости.

За спиной она услышала бормотание Банни: «Стервозо».

«СтервозА», – поправил ее Эдуард наставительным тоном, и оба зашлись в сдавленном смехе.

Банни была далеко не так мила, как многие считали.


Кейт не вполне понимала, почему вообще Банни появилась на свет. Их мать – хрупкая, молчаливая, эффектная блондинка с такими же как у Банни выразительными глазами – провела первые четырнадцать лет жизни Кейт в так называемых «домах отдыха». А потом вдруг родилась Банни. Кейт с трудом могла себе представить, как родители могли посчитать эту идею хорошей. А может, все получилось неосознанно, может, это была случайная бездумная вспышка страсти. Но представить такое было еще труднее. Как бы то ни было, вторая беременность выявила какой-то порок сердца у Теа Баттисты, или, возможно, стала его причиной, и она умерла прежде, чем Банни исполнился год. Ее отсутствие, уже ставшее привычным, практически не внесло перемен в жизнь Кейт. А Банни и вовсе не помнила мать, хотя некоторые их жесты были до ужаса похожи – например, деланно-застенчивый наклон головы, и ее привычка изящно покусывать кончик указательного пальца. Возникало ощущение, что она научилась этому еще в чреве матери. Их тетушка Тельма, сестра Теа, всегда говорила:

– Ох, Банни, клянусь, не могу без слез смотреть на тебя. Ты ведь вылитая копия своей бедняжки матери!


Кейт же, напротив, была ни капли не похожа на мать – нескладная, смуглокожая, широкая в кости. Она бы выглядела нелепо, покусывая палец, и милой ее никто никогда не называл.

Кейт была стервозой.