Не успела она войти в дом, как тут же услышала голос, явно не женский.


— Банни, — позвала она очень строго.


— Я тут, — откликнулась Банни.


Кейт швырнула куртку на лавку в прихожей и отправилась в гостиную. Банни восседала на диване со своими золотистыми кудряшками, невиннейшим лицом и блузкой на босу ногу. Рядом с ней сидел соседский парнишка, Минц.


Вот это поворот. Эдвард Минц был старше Банни на несколько лет. Не совсем здоровый на вид молодой человек с клочками светлых волос на подбородке, которые у Кейт вызвали стойкую ассоциацию с лишайником. Минц закончил школу два года назад, но в колледж так и не поступил. Его мать говорила, что он одержим «этой японской заразой». Как-то раз Кейт спросила её, что за зараза такая, и она ответила: «А такая, что молодёжь сиднем сидит в комнате и напрочь отказывается строить свою жизнь». Единственное отличие было в том, что Эдвард сидел сиднем на застекленной веранде, куда выходили окна столовой Баттистов. Оттуда его можно было лицезреть с утра и до вечера, как он сидит, скрючившись на шезлонге, и дымит какими-то подозрительными сигаретами.


Ну, ладно, романтикой тут вряд ли пахнет (слабостью Банни всегда были спортсмены). Но правила есть правила, поэтому Кейт сказала:


— Банни, тебе ведь нельзя гостей принимать, когда ты дома одна.


— Каких ещё гостей! — воскликнула Банни и схватила блокнот, который лежал у неё на коленях, — У меня урок испанского!


— Серьёзно?


— Я ведь спрашивала у _papa_, забыла? Сеньора Макгилликадди сказала, что мне нужен наставник? И я спросила у _papa_, и он разрешил?


— Да, но ведь… — начала было Кейт.


Так и было, но речь шла не о каком-то там соседском охламоне. Вслух Кейт, конечно, этого не сказала (из дипломатических соображений). Вместо этого она посмотрела на Эдварда и спросила:


— Хорошо знаешь испанский, Эдвард?


— Да, мэ-э-эм, изучал пять семестров, — ответил он. Кейт не поняла, то ли это «мэ-э-эм» сказано в насмешку, то ли всерьёз. В любом случае, слышать такое неприятно. Она ведь не старуха. — Иногда я даже думаю на испанском.


Банни прыснула в кулак. Банни вечно что-нибудь смешит.


— И уже много чего придумал для меня? — произнесла она в своей дурацкой манере превращать любое утверждение в вопрос. Кейт любила иногда поддразнить Банни, притворяясь, будто та и правда о чём-то спрашивает.


— Понятия не имею, меня ведь тут не было.


— Чего? — переспросил Эдвард.


— Да не обращай внимания? — сказала Банни.


— У меня всегда было «отлично» или почти «отлично», — продолжал Эдвард, — Кроме последнего семестра, ну, там я был совсем ни при чём. У меня был стресс.


— Всё равно, — сказала Кейт, — Банни не разрешают приводить в гости мальчиков, когда никого нет дома.


— Так унизительно! — снова воскликнула Банни.


— Просто душат слёзы, — ответила Кейт, — Занимайтесь дальше, я буду поблизости.


Выходя из комнаты, она услышала, как Банни буркнула себе под нос:


— _Un bitcho_.


— _Una bitcha_, — поправил её Эдвард менторским тоном, и оба начали давиться от смеха.


Банни вовсе не была ангелочком, каким её считали все вокруг.


Кейт никак не могла взять в толк, почему она вообще появилась на свет. Их мама — слабая, хрупкая блондинка с розовой кожей и лучистыми, как у Банни, глазами, — пропустила первые четырнадцать лет жизни своей старшей дочки, напропалую испытывая так называемые «успокоительные» всех пошибов. А потом вдруг появилась Банни. Кейт с трудом могла себе представить, чтобы родители сели, всё обдумали и решили, что завести ещё одного ребёнка — отличная идея. Возможно, они ничего и не решали; возможно, за них всё решила страсть, которая редко руководствуется здравым смыслом. Хотя вообразить такое было ещё сложнее. Так или иначе, вторая беременность выявила порок сердца Тэа Баттисты, а может, послужила причиной болезни, и мать умерла ещё до того, как Банни отпраздновала свой первый день рождения. Кейт тяжело дались перемены, хотя вся её жизнь можно было назвать разлукой с матерью. А Банни её даже не помнила, но некоторые жесты сестры были до того знакомыми, даже страшно становилось: например, манера смущённо опускать подбородок или привычка мило прикусывать кончик указательного пальца. Будто она успела изучить все повадки матери изнутри. Тётя Тельма, сестра Тэа, вечно им говорит: «Банни, честное слово, как посмотрю на тебя — чуть не плачу. Ах, если бы ты не была так похожа на свою бедную маму!»


Кейт на мать нисколечко не походила. Она была смуглой, коренастой и нескладной. Если бы она вдруг начала грызть палец, никому бы и в голову не пришло назвать это милым.


Кейт была _una bitcha_.