Едва войдя в дом, она услышала отчетливый мужской голос.
- Банни! – строго позвала она.
- Я здесь! - звонко отозвалась Банни.
Кейт бросила куртку на банкетку в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване в кофте, обнажающей плечи, надетой явно не по сезону, а пышные золотистые кудри спадали на ее невинное личико. Минц, соседский парень, сидел рядом с ней.
Какая неожиданность. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни. Выглядел он в целом неважно, а неоднородные пучки светлой щетины на его подбородке и вовсе напоминали Кейт лишай. Он окончил школу два года назад, но завалил вступительные в колледж; его мать заявила, что у него “тот самый японский недуг”. - “Что еще за недуг?" - спросила Кейт, - "Это когда молодежь запирается в своих комнатах и не желает что-либо делать в этой жизни", – пояснила миссис Минц. Разница была только в том, что Эдвард засел не в своей комнате, а на застекленной веранде, выходящей фасадом на окна гостиной дома семьи Батисты, и день за днем он сидел в шезлонге, обхватив ноги, и покуривая подозрительно тонкие сигареты.
Так, ладно, по крайней мере, у них точно не роман. Банни сходила с ума от мужчин со спортивным телосложением. Оценив ситуацию, Кейт строго сказала:
- Банни, ты в курсе, что ты не можешь прохлаждаться, когда пожелаешь?
- Прохлаждаться? – Банни изумленно уставилась на Кейт. На ее коленях лежала раскрытая тетрадь, – Да у меня урок испанского!
- Правда?
- Я же спрашивала папу, помнишь? Сеньора Макгилликадди сказала, что мне нужен репетитор. Я попросила папу помочь мне в этом, и он сказал: “хорошо!”
- Да, но… - начала Кейт.
«Да, но он явно не имел в виду дубоголового соседского мальчишку», – подумала про себя Кейт, но вслух произнесла:
- Вы свободно говорите на испанском, Эдвард?
- Да, мадам! Я изучал испанский в течение пяти семестров! - сказал он. Кейт не поняла, на полном серьезе он назвал ее «мадам» или с издевкой. В любом случае это звучало неприятно: до «мадам» ей было еще далеко. - Я иногда даже думаю на испанском, – продолжал Эдвард.
Банни захихикала. Ее вообще смешило все без исключения.
– Он уже многому смог меня научить! – сказала она.
Кейт иногда включала зануду и утверждение воспринимала как вопрос. Она любила подшучивать над Банни, притворяясь, будто та на самом деле о чем-то ее спрашивает:
- Не знаю, меня же не было с вами дома все это время.
- Чего? – не понял Эдвард.
- Не слушай ее, - сказала Банни.
- Между прочим, у меня по испанскому в каждом семестре было пять или пять с минусом, – возмутился Эдвард, - кроме последнего курса, но я в этом не виноват, в тот период я боролся со стрессом.
- Который видимо он у тебя до сих пор, – сказала Кейт, - Банни не разрешено принимать у себя молодых людей, когда дома нет никого из взрослых.
- Это унизительно! – всхлипнула Банни.
- Не повезло тебе, - сказала Кейт. – Продолжайте, я буду неподалеку. – И она вышла.
- Ун стервозо! - прошипела ей Банни вдогонку.
- Уна стервозина, - педагогично поправил ее Эдвард.
Они зашлись в приступе смеха.
Банни была далеко не такой милой, какой ее считали окружающие.
Кейт так и не поняла, при каких обстоятельствах Банни появилась на свет. На протяжении первых 14 лет жизни Кейт, их мать, хрупкая привлекательная блондинка, с бездонными, как у Банни, глазами, только и делала, что посещала различные, как она говорила, «базы отдыха». А потом вдруг внезапно родилась Банни. Кейт недоумевала, почему ее родители посчитали это нормальным. А может, они и не считали. Может у них это вообще случилось в порыве нахлынувшей страсти. Но в это верилось с еще большим трудом. Как бы то ни было, из-за второй беременности у Теи Батисты обнаружился порок сердца, что видимо и привело к сердечной недостаточности, и она умерла еще до первого дня рождения Банни. Для Кейт почти ничего не изменилось: она и так всю свою жизнь провела в одиночестве. А Банни и вовсе не помнила свою мать, но, не смотря на это, некоторые их жесты были удивительным образом схожи – к примеру, застенчивое потирание подбородка или привычка аккуратно обкусывать кончик ногтя на указательном пальце. Выглядело это так, будто бы Банни изучала привычки своей матери, находясь еще в утробе. Сестра Теи, тетя Тельма, всегда восклицала: Банни, дорогая, у меня слезы наворачиваются на глаза: как же ты похожа на свою несчастную мать!

Кейт же никаким образом не была похожа на свою мать. Она была смуглой, коренастой и совершенно нескладной. Грызя свои ногти, она выглядела бы нелепо, а милой ее вообще никто и никогда не называл.

Кейт была той еще стервозиной.