Отрывок из новеллы Анны Тайлер «Уксусная девушка»

Едва она зашла в дом, как услышала голос, явно принадлежащий мужчине.

- Банни, - позвала она самым суровым тоном, на который только была способна.

- Я тут! – пропела Банни.

Кейт бросила куртку на скамейку в коридоре и направилась в гостиную. Банни сидела на диване, ее нарочито невинное личико было обрамлено золотистыми кудряшками, а ее блузка с открытыми плечами была очень уж легка для этого времени года. Сын их соседей по фамилии Минц сидел рядом с ней.

Это было что-то новенькое. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни, это был нездорового вида молодой человек с неаккуратно остриженными светлыми бакенбардами до подбородка, которые напомнили Кейт лишайник. Он окончил школу два года назад, но не смог поступить в колледж. Его мать заявляла, что ее сынок страдал «той самой японской болячкой». Кейт тогда ее спросила, что это за болезнь такая, на что получила ответ миссис Минц, что японская болезнь - «это когда молодые люди запираются в своих комнатах и отказываются что-либо делать со своей жизнью». В случае с Эдвардом можно было сказать, что он ограничил себя не стенами спальни, а застекленными панелями веранды, которая выходила на окно в столовую в доме семьи Баттиста, где изо дня в день он сидел в шезлонге, обхватив колени и дымя подозрительно тонкими сигаретами.

Тогда ладно, в этом случае, по крайней мере, нет опасности романчика между ними (слабостью Банни были крепкие атлеты). Тем не менее, правило было правилом, поэтому Кейт сказала:

- Банни, ты же знаешь, что тебе не следует развлекаться, когда ты остаешься одна.

- Развлекаться?! – взвизгнула Банни, глядя широко открытыми и в высшей степени удивленными глазами. Она помахала тетрадкой на спирали, которая до этого лежала открытой у нее на коленях. – Я выполняю задание по испанскому языку!

- Да неужели?
- Я же спрашивала об этом отца, помнишь? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне нужен репетитор. И я попросила об этом папу, и он дал согласие!

- Да, но…- начала Кейт.

Это все верно, но он определенно не имел в виду некоторых глуповатых соседских мальчишек. Хотя вслух этого Кейт это не сказала (дипломатия, видите ли). Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:

-Вы очень сильны в знании испанского языка, Эдвард?

-Да, сударыня, я изучал испанский целых пять семестров, - ответил он. Кейт не знала, было ли обращение «сударыня» нахальным выпадом мальчишки или же вежливостью. Как бы то оно ни было, это раздражало ее, ведь она не было настолько старой, чтоб юнцы обращались к ней «сударыня». Эдвард добавил:

- Я так хорошо знаю язык, что иногда даже думаю на испанском.

Эта реплика вызвала смешки Банни. Банни хихикала надо всеми и вся.

- Эдвард уже так многому меня научил? – сказала она.

Ох уж эта ее несносная привычка делать из утвердительных предложений вопросы! Кейт любила дразнить Банни, делая вид, что воспринимает ее реплики как настоящие, серьезные вопросы, поэтому она ответила:

- Понятия не имею, да и как я могу знать ответ на этот вопрос, если меня не было с вами дома?

Эдвард заморгал:

- Что?

На что Банни кинула:

- Не обращай на нее внимания.

- Я получал отличные и почти отличные оценки по испанскому языку по итогам каждого семестра, - сказал Эдвард,- за исключением выпускного класса, и это было вовсе не моей виной, просто на меня свалились сильная нервная нагрузка.

- Даже если это так, - сказала Кейт, -Банни все равно не разрешается принимать посетителей мужского пола, пока никого нет дома.

- Это же унизительно! – заверещала Банни.

- Такова твоя горькая доля, - сказала ей Кейт, - продолжайте заниматься, я буду рядом. И Кейт вышла.

Позади себя она услышала бормотание Банни: «Ун сучка!»

- «Уна сучко», - поправил ее Эдвард в назидательной манере.

И оба стали истерично хихикать.

Банни не была и наполовину так мила, как думали окружающие ее люди.

Кейт никогда не могла понять смысла существования Банни. Их мать-хрупкая, молчаливая, кисейная блондинка с такими же круглыми глазами, как у Банни, провела первые четырнадцать лет жизни Кейт регулярно оставалась в так называемых «учреждениях для успокоения». И тут внезапно в их жизни появилась Банни. Кейт с трудом могла представить, как ее родители решили, что это была отличная идея. Может, они вовсе и не планировали Банни, это был порыв безумной страсти. Но это было еще труднее себе представить. Как бы оно ни было, вторая беременность помогла обнаружить порок в сердце Теи Баттисты, или, возможно, сама послужила причиной порока, и их мать умерла до первого дня рождения Банни. Так как она постоянно отсутствовала дома, находясь в лечебницах, то ее смерь почти не поменяла ничего в жизни Кейт. А Банни даже и не помнила свою мать, хотя отчасти она удивительно походила на нее, например, небольшой складкой под подбородком, или привычкой аккуратно прикусывать самый кончик указательного пальца. Эти моменты так неожиданно проявлялись, будто Банни изучала свою мать еще будучи в ее утробе. Их тетя Тельма, сестра Теи, часто повторялась: «О, Банни, я клянусь, что когда смотрю на тебя, то хочу расплакаться. Ты просто копия своей бедной матери!»

Кейт, с другой стороны, совершенно не походила на свою родительницу. Она была смуглой, довольно крупной и неуклюжей. Было бы абсурдом представлять ее, грызущей указательный палец, да и никому в голову не пришло бы назвать ее милой.
Кейт была настоящей «Уна сучко».