«Антидушечка», Энн Тайлер.


Едва войдя в дом, она отчетливо расслышала мужской голос.
— Банни?! — как можно суровее окликнула она сестру.
— Я здесь! — отозвалась Банни.

Кейт бросила куртку на скамейку в прихожей и вошла в зал. Банни сидела на диване: пышные золотистые кудряшки, ангельское личико и блуза, ниспадающая с плеча, одетая совсем не по сезону; рядом с Банни сидел соседский парнишка по фамилии Минц.


Это что-то новенькое. Эдвард Минц был старше Банни лет на семь, нездорового вида юноша с кустистой светло-рыжей растительностью на лице, напоминающей Кейт лишайник. Вот уже два учебных года назад он закончил школу, но так и не поступил в колледж: его мать всё пеняла на какой-то «японский синдром».
— Что за «японский синдром»? — любопытствовала Кейт, и миссис Минц пояснила:
— Это когда молодые люди добровольно заточают себя в комнатах и отказываются жить, как все.

Только впечатление складывалось, что изолятором для Эдварда стала не его спальня, а застекленная веранда, окнами выходящая на столовую семейства Баттиста, откуда юношу можно было лицезреть день-деньской на шезлонге, обнимающим поджатые колени и дымящим какие-то подозрительно тонкие сигареты.

Ну, да ладно — хотя бы без риска любовной интрижки (Банни питала особую слабость к спортивным парням). Тем не менее правило есть правило, поэтому Кейт не смолчала:
— Банни, ты же знаешь, что гостей принимать не стоит, когда ты дома одна.
— Гостей?! — возмутилась Банни, изумленно выпучив глаза. Она подняла с колен открытый блокнот с перекидными листами:
— Я учу испанский!
— Да что ты?!
— Я спрашивала разрешения у папы, помнишь? Сеньора МакГилликади говорила, что мне нужен репетитор? Я у папы спрашивала? Он же согласился?
— Ну, да, только... — начала было Кейт.

«Только вряд ли на роль репетитора предполагался какой-нибудь соседский хмырь». Однако мысли свои Кейт не озвучила — дипломатия! Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:
— А ты, Эдвард, здорово по-испански шпаришь?
— Да, мадам. Изучал пять семестров, — ответил тот.

Кейт не поняла: «мадам» было сказано от большой дерзости или вежливости. В любом случае это раздражало — не такой уж и старой была Кейт.

Эдвард добавил:
— Иногда я даже думаю на испанском.

Ремарка немного рассмешила Банни. Банни, вообще, хихикала по любому поводу.
— Эдвард уже многому меня научил?

Другая докучливая черта Банни — превращать повествовательные предложения в вопросительные. Кейт любила поддевать сестру, притворяясь, что восприняла ее утверждения как вопросы, поэтому она ответила:
— Я же не могу знать? Меня ж не было дома?
— В смысле? — смутился Эдвард.
— Забей на нее?! — одернула его Банни.
— У меня по испанскому все семестры — на отлично и пятерки с минусом, — оправдывался Эдвард, — кроме последнего года, и то не по моей вине — завал был.
— Понятно, только, — продолжила Кейт, — Банни не разрешено встречаться с мужчинами, когда она дома одна.
— Ой, хватит унижать меня! — завопила Банни.
— Жестокая судьба, — иронизировала Кейт. — Продолжайте, я тут неподалеку.

И вышла из зала, услышав, как сестра негромко выругалась ей вдогонку:
— Un bitcho!*
— Una bitch-AH, — назидательным тоном поправил Эдвард ученицу.
Оба так и прыснули со смеху. Банни была не так уж мила, как казалось людям...


Кейт не могла никак взять в толк, зачем Банни появилась на свет. Их мать, хрупкая хрестоматийная блондинка с неброской внешностью, но выразительными глазами, такими же, как у Банни, первые 14 лет после рождение Кейт только и делала, что меняла санатории и лечебницы. Потом вдруг появилась Банни. Кейт с трудом понимала, зачем родители решились на этот шаг. Может, они и не решались, а все вышло само собой — плод безумной страсти. Однако в подобное верилось еще меньше. Так или иначе, вторая беременность Теи Баттиста спровоцировала какую-то болезнь сердца, не дав ей дожить даже до первого дня рождения Банни. Для Кейт, привыкшей всю жизнь не видеть мать, вряд ли что-то поменялось с этой потерей. А Банни и вовсе не помнила Тею, хотя некоторые ее жесты странным образом повторяли материны, как под копирку: привычка застенчиво опускать подбородок, к примеру, или жеманно держать во рту кончик указательного пальца. Малышка будто подсмотрела всё это из утробы. Тетя Тельма, сестра Теи Баттиста, не уставала причитать: «Банни! Ради бога, не мучай меня. Как же ты похожа на мать-бедняжку!»


А вот Кейт на мать совсем не была похожа — смуглая, тучная и неуклюжая. Она бы странно смотрелась с пальчиком во рту, и никто не взялся бы назвать её милашкой.

Кейт была «антидушечкой».


* Un bitcho — ругается по-испански.