Едва зайдя в дом, она услышала отчетливый звук мужского голоса.

– Банни, – позвала она так строго, как только могла.


– Я здесь! – прокричала Банни в ответ.


Кейт скинула пиджак на скамью в холле и вошла в гостиную. Банни сидела на диване, одетая в слишком легкую, не по сезону, блузку с открытыми плечами. Личико «я сама невинность» обрамлено шапкой воздушных золотых локонов. Рядом с ней – соседский мальчик Минц.


Этого еще не хватало. Эдвард Минц был старше Банни на пару лет, и нездоровый вид этого мальца с редкими клочками тусклыми волосков на подбородке вызывал у Кейт подозрение, что у него лишайная болезнь. Два года назад он закончил среднюю школу, но в колледж так и не поступал. Его мама утверждала, что мальчик страдает «японской болезнью».


– Что это за болезнь? – спросила Кейт. Миссис Минц объяснила:


– Бывает, молодые люди закрываются в своих комнатах и теряют интерес к жизни.


Однако Эдвард не закрывался в своей комнате, а торчал на застекленном балконе, видного из окна столовой в доме Батиста. Целыми днями он сидел на шезлонге, обхватив колени, и курил странные, подозрительно маленькие сигаретки.


Что ж, по крайней мере, романтикой тут не пахнет. (Банни нравились спортивные мальчики). Но правило никто не отменял, поэтому Кейт сделала замечание:


– Банни, когда ты одна дома, тебе нельзя принимать гостей.


– Да разве это гость? – живо возразила Банни, изобразив крайнюю степень изумления на лице. На коленях у нее лежал открытый блокнот. – Я беру урок испанского!


– Испанского?


– Я говорила папе, помнишь? Сеньора МакГиликадди считает, что мне нужны дополнительные занятия с преподавателем? И я спросила папу, он согласился?


– Да, но…, - начала было Кейт.
Да, но он явно не имел в виду соседа-наркоманчика. Однако вслух Кейт этого не сказала (из соображений дипломатии). Вместо этого она обратилась к Эдварду:


– И что, ты хорошо знаешь испанский?


– Да, мадам, я изучал язык пять семестров, – произнес юноша. Она не поняла, было ли его обращение «мадам» издевкой или знаком уважения. В любом случае, это раздражало. Не такая уж она старая. Он продолжил:


– Иногда я даже думаю по-испански.


Тут Банни хихикнула. Все время она хихикает.


– Он уже многому меня научил? - сказала она.


Вот. Еще одна её идиотская привычка произносить утвердительные предложения с вопросительной интонацией. Кейт частенько поддразнивала ее, будто в самом деле воспринимает ее слова как вопрос.


– Откуда я знаю? Я только что пришла.


– Что? – не понял Эдвард.


Банни шепнула ему:


– Ей не нужно отвечать?


– В каждом семестре по испанскому у меня результат А или А с минусом, – произнес Эдвард, – Кроме выпускного класса, но тут я не виноват. У меня были небольшие проблемы.


– Молодец. Но Банни нельзя приглашать в гости мальчиков, когда дома больше никого нет, – настаивала на своем Кейт.


– Но я уже взрослая! – возмутилась Банни.


– Я бы так не сказала, – ответила Кейт. – Продолжайте, я буду рядом. И вышла из комнаты.
За спиной она услышала, как Банни пробормотала по-испански:


– Заноза.


– Заноза в заднице, - поучительным тоном исправил ее Эдвард.


Оба чуть не задохнулись от хихиканья.
Вопреки распространеннму мнению, Банни была далеко не так мила.


Кейт никак не могла уяснить, как Банни вообще умудрилась появиться на свет. Их мать – хрупкая женщина неброской внешности со светлыми волосами цвета «розовое золото» и с такими же пушистыми ресницами, как у Банни – первые четырнадцать лет жизни Кейт провела в разных «учреждениях индустрии досуга», как их называли в те времена. Затем внезапно родилась Банни. Кейт было сложно понять, как ее родителям пришла в голову подобная идея. Может, идея вовсе не приходила, всему виной стала безумная страсть. Но тогда это понять еще сложнее. В любом случае, вторая беременность то ли выявила некий недуг в сердце Теа Батиста, то ли стала его причиной, поэтому она умерла еще до первого дня рождения Банни. После этого жизнь Кейт ничуть не изменилась: как не было матери рядом, так и нет. Банни же совсем не помнила их мать, хотя некоторые жесты девочки донельзя напоминали материнские – слегка морщить подбородок, например, а еще привычка легонько покусывать кончик указательного пальца. Было похоже, будто мать родилась заново в самой себе. Их тетя Телма, сестра Теа, всякий раз говорила:


– Ох, Банни, право слово, не могу удержаться от слез. Как ты похожа на свою бедную матушку!


Кейт же совсем не была похожа на мать. Кожа ее была смуглая, кость широкая, походка неуклюжая. Она бы выглядела нелепо, если бы засунула в рот палец и начала его кусать. Никто никогда не называл ее «милой».


Но вот занозой называли.