Едва она вошла в дом, как ясно услышала мужской голос.
- Банни! - позвала она самым суровым тоном.
- Здесь, - пропела Банни.

Кейт бросила куртку на скамью в холле и вошла в гостиную. Банни сидела на диване, в пене золотых кудряшек и о! с таким невинным выражением лица и в такой не по сезону спадающей с плеч блузке; а рядом с ней сидел соседский парень Минтс.

Что-то новенькое. Эдвард Минтс был на несколько лет старше Банни, болезненного вида молодой человек со светлой пятнистой растительностью на подбородке, напоминавшей Кейт лишайник. Он окончил школу два года назад, но не поступил в колледж, и его мать жаловалась на то, что он «подхватил эту японскую болезнь». «Какая это болезнь?», спросила Кейт и миссис Минтс ответила: «Такая, что молодые люди закрываются в своей комнате и отказываются смотреть жизни в лицо». Вот только Эдвард, кажется, заперся не в своей спальне, а на застекленной веранде, выходившей на окно их столовой, где он сидел в шезлонге днями напролет, обняв колени и куря подозрительно миниатюрные сигареты.

Что ж, слава богу, угрозы романа нет. (Слабостью Банни были спортсмены). Все же, правила есть правила, и Кейт сказала:
- Банни, ты же знаешь, предполагается, что ты не развлекаешься, когда никого нет дома.
- Развлекаюсь? – воскликнула Банни, округлив удивленные глаза. Она показала перекидной блокнот, лежащий на ее коленях. – Я учу испанский.
- Ты – что?
- Я спрашивала папу, помнишь? Сеньора Макджилликади сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила папу, и он сказал «хорошо»?
- Да, но… - начала Кейт.

Да, но он, конечно, не имел в виду обкуренного соседского болвана. Кейт, однако, не сказала этого вслух. (Дипломатия). Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:
- Вы что же, хорошо владеете разговорным испанским, Эдвард?
- Да, мэм, я изучал его пять семестров. Как он сказал это «мэм», вызывающе или всерьез? Во всяком случае, раздражающе: она еще не в том возрасте. Он сказал:
- Иногда я даже думаю на испанском. При этих словах Банни захихикала. Банни вечно хихикала.
- Он уже многому меня научил? – сказала она.


Еще одна неприятная привычка Банни – превращать утверждения в вопросы. Кейт нравилось дразнить ее, притворяясь, будто она действительно принимает их за вопросы. Она сказала:
- Я об этом ничего не знаю, меня ведь здесь не было. Эдвард спросил:
- Что? А Банни ему ответила:
- Просто не обращай на нее внимания?
- У меня была А* или А с минусом в каждом семестре, кроме последнего. Но это не моя вина, у меня был стресс.
- Все равно, - сказала Кейт, - Банни не разрешено приводить гостей мужского пола, когда никого нет дома.
- Это просто унижение! – крикнула Банни.
- Горькая доля, - ответила Кейт. – Продолжайте, я буду поблизости. Она вышла и за спиной услышала сказанное Банни вполголоса: «Un bitcho».*
- «Una bitch-AH», - Эдвард поправил ее назидательным тоном, и они зашлись сдавленным хохотом.

------------сноска----------------
*А –высшая оценка в американской старшей школе
*un bitcho – иск. исп. тварь, гадина

Банни была далеко не такой милой, какой ее считали.

Кейт никогда толком не понимала, почему Банни вообще существует. Их мать, хрупкая, молчаливая золотая блондинка с такими же, как у Банни, сияющими глазами, провела первые четырнадцать лет после рождения Кейт, в различных «домах отдыха», как их называли. Потом вдруг родилась Банни. Кейт трудно было представить, как родители могли подумать, что это хорошая идея. Но, может, они вообще не думали, может это был плод бездумной страсти. Но это было еще сложнее вообразить. Во всяком случае, вторая беременность выявила какой-то изъян в сердце Теа Баттиста, а, может, вызвала этот изъян, и она не дожила до первого дня рождения Банни. В жизни Кейт, отмеченной отсутствием матери, едва ли произошла какая-то перемена. А Банни даже не помнила мать, хотя некоторые ее жесты были так знакомы: то, как она притворно-скромно опускала подбородок или кокетливо покусывала кончик указательного пальца. Похоже было, что она изучила мать еще в утробе. Тетя Телма, сестра Теа, все повторяла: «Ей-богу, Банни, у меня слезы на глазах, когда я смотрю на тебя, ты просто копия бедной матери».

А Кейт совсем не походила на мать. Смуглая, крупная, угловатая, она бы выглядела абсурдно, если бы вздумала грызть пальцы, и уж конечно, никому в голову не приходило назвать ее «милой». Настоящая «una bitcha».