Строптивая девчонка

Едва войдя в дом, она отчётливо услышала мужской голос.

— Банни! — Как можно строже позвала она.

— Я здесь! — Крикнула в ответ Банни.

Кейт бросила куртку на скамью в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване — невинное личико в ореоле золотистых кудрей, лёгкая не по сезону блуза, обнажающая плечи; а рядом — соседский парень Минц.

Что-то новенькое. Эдвард Минц — болезненного вида молодой человек с растущей клочками, похожей на лишайник бежевой бородкой — был на несколько лет старше Банни. Школу он окончил два года назад, но в колледж так и не поступил; его мать утверждала, что у него «та самая японская болезнь». 

— И что же это за болезнь такая? — Как-то раз спросила её Кейт. 
На что миссис Минц ответила,
— Та самая, при которой молодые люди всё время сидят у себя в комнате и отказываются вести полноценную жизнь.

Однако казалось, что Эдвард привязан к своей комнате не больше, чем к застеклённой террасе, которая находилась напротив окна столовой, принадлежавшей семье Баттиста, и изо дня в день можно было наблюдать, как свесив ноги, он сидит в шезлонге и курит подозрительно крошечные сигареты.

Ладно, всё в порядке: по крайней мере, насчёт интрижки можно не опасаться (Банни нравились парни, похожие на футболистов). Тем не менее, правило есть правило, поэтому Кейт сказала,

— Банни, ты же знаешь, тебе нельзя принимать гостей, когда ты дома одна.

— Принимать гостей! — Изумлённо округлив глаза, вскрикнула Банни и подняла с колен открытый блокнот на пружине. — Да я испанским занимаюсь!

— Да неужели?

— Я спросила разрешения у папы, помнишь? Синьора Макгилликадди сказала, что мне нужен репетитор. Я спросила папу и он согласился.

— Да, но… — Начала Кейт.

Да, но он, конечно же, не имел в виду соседа-травокура. Однако Кейт этого говорить не стала. (Чувство такта, знаете ли). Вместо этого, она повернулась к Эдварду и спросила,

— Ты и правда хорошо знаешь испанский?

— Да, мэм, изучал его пять семестров. — Она не поняла, всерьёз он назвал её «мэм» или съехидничал. В любом случае, это раздражало — не такая уж она и старая. — Иногда я даже думаю на испанском, — добавил он.

При этих словах Банни хихикнула. Кстати, хихикала она по любому поводу. 

— Он уже многому меня научил?

Была у неё и другая раздражающая привычка — произносить повествовательные предложения с вопросительной интонацией. Кейт нравилось её поддразнивать и притворяться, будто Банни действительно спрашивает, поэтому она сказала,

— Откуда мне знать, меня же тут с вами не было.

— Что? — Спросил Эдвард.

— Не обращай внимания, — ответила Банни.

— В каждом семестре у меня по испанскому был высший балл, иногда с минусом, — продолжал Эдвард, — кроме выпускного класса, и то это случилось не по моей вине. Я пережил стресс.

— И тем не менее, — возразила Кейт, — мужчинам нельзя к нам приходить, когда Банни дома одна.

— Как это унизительно! — Воскликнула Банни.

— Вот уж не повезло, бедняжка, — съязвила Кейт. — Продолжайте. Я буду рядом. — И вышла.

И тут же услышала, как Банни прошептала ей вслед.

— Un bitcho.

— Una bitcha, (*) — назидательным тоном поправил её Эдвард.

И оба зашлись в приступе смеха.

Банни и близко не была такой милой, как о ней думали другие.

Кейт никак не могла понять, как так случилось, что Банни появилась на свет. Их мать — хрупкая, с волосами розового золота блондинка и с такими же как у Банни потрясающими глазами — первые четырнадцать лет из жизни Кейт провела в так называемых "местах отдыха". А потом неожиданно родилась Банни. Кейт было трудно представить, с чего вдруг родители решили, что это хорошая идея. А может, они ничего и не решали; может, это случилось в результате безумной страсти. Хотя это представить было ещё труднее. В любом случае, вторая беременность выявила у Тии Баттиста порок сердца, или, возможно, стала его причиной, и она умерла ещё до того, как Банни исполнился год. Для Кейт это мало чем отличалось от постоянного отсутствия матери. А Банни так и вовсе мать не помнила, хотя некоторые из её жестов были странно похожи на жесты Тии — как она застенчиво опускала подбородок или, к примеру, привычка изящно покусывать кончик указательного пальца. Словно ещё находясь в утробе, она изучала привычки матери.

Их тётя Тельма, сестра Тии, любила повторять,

— Клянусь, Банни, при виде тебя у меня слезы наворачиваются на глаза! Ты же копия своей покойной матушки!

Кейт, напротив, совсем не была похожа на мать — смуглая кожа, ширококостная, нескладная фигура. Она бы выглядела глупо, если бы стала грызть палец. И уж конечно, никто и никогда не называл её милой.

Кейт была una bitcha.

(*) Сука, стерва (итал.). — Прим. пер.