Не успела Кейт войти в дом, как явственно различила чей-то мужской голос.

– Банни! – позвала она как можно строже.

– Я здесь! – отозвалась Банни.

Кейт скинула куртку на скамью в прихожей и прошла в гостиную. Банни сидела на диване: золотистые начесанные кудряшки, невинная мордашка, кофточка с открытыми плечами – явно не по сезону. Рядом с ней примостился сын их соседей Минцев.

Это было что-то новенькое. Эдвард Минц, тщедушный паренек на пару-тройку лет старше Банни, – его клочковатая бежевая бородка напомнила Кейт лишайник, – окончил школу еще в позапрошлом июне, но в колледж так и не поступил. Его мать утверждала, что все дело в «той самой японской болезни». «Что же это за болезнь?» – как-то спросила ее Кейт, на что миссис Минц ответила: «Это когда молодые люди запираются в своей комнате и отказываются жить дальше». Эдвард разве что предпочитал не свою спальню, а застекленную веранду, на которую выходило окно столовой семейства Баттиста. Целыми днями он просиживал в шезлонге, обхватив колени, и покуривал весьма подозрительные сигаретки.

Ну что ж, по крайней мере, романтикой здесь не пахло. (Слабостью Банни были футболисты.) Однако правила есть правила, и Кейт сказала:

– Банни, ты же знаешь, что не должна развлекаться, когда никого нет дома.

– Развлекаться!? – возмутилась Банни, недоуменно распахнув глаза, и продемонстрировала блокнот на пружине, открытый у нее на коленях. – Вообще-то у меня урок испанского!

– Правда?

– Помнишь, я спрашивала у папы? Сеньора Макгилликадди сказала, что мне нужен репетитор, я спросила у папы, и он согласился. Помнишь?

– Да, но… – начала было Кейт.

Да, но он точно не имел в виду соседского мальчишку, балующегося травкой. Впрочем, вслух Кейт ничего не сказала. (Ох уж эта дипломатичность.) Повернувшись к парню, она спросила:

– Эдвард, неужели ты свободно говоришь по-испански?

– Да, мэм. Пять семестров его изучал.

Непонятно, то ли это его «мэм» означало излишнюю самоуверенность, то ли он говорил на полном серьезе. Так или иначе, Кейт ощутила укол раздражения – не настолько она старая.

– Иногда я даже думаю на испанском, – добавил он.

Банни легонько хихикнула. Хихикала она по любому поводу.

– Он уже многому меня научил?.. – произнесла она.

Это была еще одна ее докучливая привычка – превращать обычные фразы в вопросительные. Кейт любила подкалывать Банни, притворяясь, что принимает ее вопросы за чистую монету, и поэтому сказала:

– Откуда же мне знать, а? Я ведь не сидела тут с тобой.

– Что? – не понял Эдвард.

– Просто не обращай на нее внимания, – посоветовала Банни.

– Каждый семестр я сдавал испанский на «отлично» или «отлично с минусом», – сказал Эдвард. – Кроме последнего года, но это уже не моя вина. Там был сплошной стресс.

– И все же, – произнесла Кейт. – Банни запрещено общаться с гостями мужского пола, когда больше никого нет дома.

– О! Да что за унижение! – взвизгнула Банни.

– Ага, не везет так не везет, – поддакнула Кейт. – Продолжай урок. Я буду поблизости. – И вышла из комнаты.

Из-за спины до нее долетел шепот Банни:

– Ун стервозо.

– Уна стервоза*, – назидательным тоном поправил Эдвард.

--------- сноска ---------
* В испанском языке для обозначения мужского рода используется окончание «о», женского рода – «а». Банни переиначивает обычное слово на испанский лад (прим. пер.).
----------------------------

Оба сдавленно захихикали.

Банни была далеко не такой милой, какой ее многие считали.

Кейт так до конца и не поняла, как же объяснить ее существование. Их мать была хрупкой молчаливой блондинкой с розово-золотистыми волосами и такими же, как у Банни, широко распахнутыми глазами. Первые четырнадцать лет своей жизни Кейт наблюдала, как мать то приезжает, то уезжает, проводя время в «центрах отдыха» – так они это называли. А потом ни с того ни с сего на свет появилась Банни. У Кейт в голове не укладывалось, как ее родители могли до такого додуматься. Возможно, просто не сообразили вовремя. Возможно, взыграла слепая страсть – хотя нечто подобное представлялось и вовсе с трудом. Как бы то ни было, на второй беременности у Теа Баттисты обнаружили проблемы с сердцем, а может, беременность их и спровоцировала, и, не дожив до первого дня рождения малютки, она скончалась. Разумеется, Банни не помнила мать, однако некоторыми жестами походила на нее неимоверно: например, с такой же деланной застенчивостью опускала подбородок или изящно покусывала кончик указательного пальца. Она словно изучила все привычки матери еще в утробе. Их тетя Тельма, сестра Теа, всегда говорила: «Банни, дорогая! Клянусь, увижу тебя – и не могу сдержать слез. Ну вылитая бедняжка-мать!»

Что же касается Кейт, у них с матерью было мало общего. Кейт выросла смуглокожей, ширококостной и неуклюжей. Если бы она вдруг начала грызть палец, это показалось бы нелепым, да и милой ее никто никогда не называл.

Уна стервоза – вот кто она такая.