- Она и я приближались к месту назначения, наверное, с разных концов города. Я представляла её разозлённой, уверенной и готовой состязаться со мной, и победить меня моим же оружием. Это была большая борьба, где призом был Джов. Он решил провести выходные с друзьями, когда я рассказала о том, что его жена мне написала. Её письмо лежало в моём кармане. Почерк – аккуратный. С инструкцией послушаться её. “Встречу тебя в среду 12го, вечером в 6.30, в баре отеля Algonquin”.


Почему она выбрала это место?
Вот я пришла.
Есть еще пять минут. Как время жестоко.
Я оделась, как воин: в черное с головы до ног, волосы опущены, в моих ушах толстые золотые обручи и яркий макияж. У меня было двадцать лет преимущества над моим противником, и я использовала каждый его месяц.
Она, может быть, седеет, возможно стареет, скорее всего полнеет, очевидно она небрежно одевается. Она, быть может, поэтично постелена и потопчена, её глаза за очками как музейные экспонаты. Я смогла понять её душу, убегающею и обманутую надеждой. Я опустошила бы её душу до дна.


Её не видно. Бар напоминал шахматную доску, парами, выпивающими мартини и официантами, высоко несущими хромированные подносы. Я направилась к углу ходом чёрного коня правыми углами и обошла, стоящих у бара, но никто не обратил внимания, не считая некоторых оценивающими взглядами бизнесменов. Несомненно, она не пришла. Естественно, она бы не пришла. Это была война нервов и я победила её. Я почувствовала нестерпимую боль на шее. Я заказала себе попить, и села под комнатной пальмой.
- Могу ли я сесть сюда?
- Да, пожалуйста. Вы, должно быть, англичанка.
- Почему?
- Слишком вежливы, чтобы быть американкой.
- Американцы не вежливые?
- Вежливые, если им заплатите.
- А британцы невежливые, сколько бы не заплатили.
- Тогда вы и я должны быть беженцами.
- Да, подозреваю, что это так. Мой отец приходил сюда часто. Он говорил, что только здесь в мире, человек может стать самим собой, когда как из кожи вон лезет, чтобы стать другим.
- У него получилось?
- Что?
- Стать другим.
- Да. Да, у него получилось.
Мы сидели тихо. Она смотрела на дверь. Я смотрела на неё. Её тело было хрупким, и сейчас, когда она сидела полусогнутая, её белая рубашка, накрахмаленная и дорогостоящая, подчёркивала форму её мускул спины. Её левая рука выглядела как витрина Tiffany’s. Я не понимала, как женщина смогла надеть столько золота на такое хрупкое тело.
Её волосы были тёмно-красными, как плоды кизила, как кожаная ткань с ощущением мягкости, которые казались от части унаследованной, от части результатом собственных усилий. На мой взгляд, она выглядела настолько великолепно и насколько просто.
- Вы кого-то ждёте? – спросила я.
- Да, ждала. – Она посмотрела на часы. – Вы здесь остановились?
- Нет. Я живу в Нью-Йорке. Я работаю в институте перспективных исследований. Я пришла, чтобы встретиться…


Почувствовался ветер, который вырвал стаканы у сидящих, разбросал барные бутылки, как пробки, поднял мебель и ударил её в глухую стену. Голоса официантов и посетителей бара проносились с обрывками за дверью. В комнате были она и я. Никого, кроме нас. Мы смотрели друг на друга, как зачарованные, но не смогли проговорить и слова из-за ветра.
Она собрала свои вещи и вместе мы оставили разрушенный зал. Я должна была следовать за ней, она вела меня по тротуарам. Я не знала, где мы находимся. Город представал передо мной извилистым переулком, а она, словно крыса, была более проворна.
Наконец мы прибыли в небольшой ресторан в старой части города. Она влетела вовнутрь, и мы сели за стол, покрытой ужасно приятной скатертью клетчатыми узорами, с двумя гвоздиками и двумя палочками гриссини.
Молодой парень появился с графином красного вина и тарелкой оливок. Он вручил нам меню, как если бы это был обычный ужин в обычный день. Я попала во власть Борджий, и сейчас они хотели, чтобы я попробовала их.
Я посмотрела на меню. ЕДА ВКУСНЕЕ В ИТАЛИИ.
- Я встретила его здесь, - проговорила она. – В 1947 году, в день, когда я родилась…