Мы сходились на условленное место с противоположных концов города. Я представила, как она вышагивает — злая, уверенная в себе, готовая ответить ударом на удар и взять верх на моем поле. Предстояла жестокая схватка, и победитель получал Джова. Который, узнав от меня о ее письме, засобирался к друзьям на выходные.


Письмо лежало в кармане — безоговорочный приказ, выведенный аккуратным почерком. «Встречаемся в среду 12 числа в баре отеля Алгонкин в 18:30 вечера».


Почему именно здесь?


Так, я на месте.


Еще пять свободных минут. О, как безжалостно время!


Я была в черном с головы до пят воинском облачении — волосы распущены, в ушах толстые кольца золотых сережек, на лице макияж, похожий на боевую раскраску. Мое преимущество над соперницей составляло двадцать лет, и я собиралась толково распорядиться каждым из двухсот сорока месяцев.


Эта серая мышь с морщинистой кожей, отягощенная лишним весом и безвкусно одетая. Напялившая носки с сандалиями в своем особом стиле, спрятавшая глаза за стеклами очков словно музейные экспонаты. Я вообразила ее как наяву — растрепанные волосы и выпирающие из-под одежды жировые складки, дикие глаза, блестящие тайной надеждой. Я сотру ее в порошок.


Она не показывалась. Бар походил на шахматную доску, которую заполняли парочки, ловко двигавшие по столам рюмки с мартини и в упор не замечавшие официантов, носивших над головами хромированные подносы. Я черным конем обошла ее вдоль и поперек, осмотрев все и вся, однако оказалась никому не нужна, кроме пары бизнесменов, бросавших на меня интригующие взгляды.


Как и следовало ожидать, мышка не пришла и уже не придет. Я вышла победительницей из этой психологической войны. Внезапно я поняла, что у меня ужасно болит шея. Заказала выпивку и рухнула за столик рядом с посаженной в кадку пальмой.


— Здесь можно присесть?
— Да, конечно. Вы англичанка, верно?
— Неужели?
— Вы слишком вежливы для американки.
— Разве американцы не умеют быть вежливыми?
— Только за хорошие деньги.
— А вот британское хамство не лечится никакими деньгами.
— Стало быть, мы с вами отщепенцы.
— Я-то наверняка. Моему отцу нравилось сюда ходить. Он любил Нью-Йорк. Говорил, только здесь каждый может быть собой, когда пашет как лошадь, стремясь стать кем-то другим.
— И ему удалось?
— Что?
— Стать кем-то другим.
— Да. Вполне.


Мы замолчали. Она смотрела в сторону двери, а я глядела на нее. Ее худое, напряженное, поджарое тело подалось вперед в полунаклоне, мускулистую спину облегала белая, донельзя накрахмаленная и очень дорогая сорочка. Левая рука сидящей казалась витриной ювелирного магазина. Невозможно было понять, как этой женщине удается сидеть прямо, надев столько серебра.


Темно-красные волосы цвета пролитой крови или бордовой замши ниспадали с ее головы с той трудноуловимой легкостью, которая отчасти божий дар, отчасти плод кропотливых усилий. Ее внешний вид казался мне столь же изящным, сколь и простым.


— Ждете кого-то? — спросила я.
— Ждала, — она бросила взгляд на часы. — Вы тут живете?
— Нет, в Нью-Йорке. Тружусь в Институте перспективных исследований. У меня здесь встреча…


Встреча! Столкновение лицом к лицу, близкое знакомство, возможность представить себя и ответить на приветствие, обрести человека как желанное сокровище, нетерпеливо ожидая момента, когда ты утонешь в нем с головой. Непримиримое противостояние, первый удар беспощадного противоборства. «У меня здесь встреча…».


Поднявшийся в зале ветер заставил пьяниц извергнуть выпитое, расшвырял бутылки на барных полках как пивные пробки, поднял в воздух мебель и расколошматил об оцепеневшие стены. Изорвал и разлохматил одежду на официантах и их менее официальных клиентах, а затем вымел всех за дверь. Внутри остались только мы вдвоем, завороженные друг другом, не способные вымолвить ни слова — ветер унес остальное прочь и заткнул нам рты.


Она собралсь, и мы вместе покинули развалины некогда приличного заведения. Мостовые под ее ногами сплетались в прихотливый узор, и мне оставалось лишь покорно следовать за ней. Вскоре я перестала понимать, где мы находимся. Все ориентиры потерялись. Город стал кривым переулком, где моя провожатая была далеко не худшей крысой.


Наконец мы добрались до небольшой забегаловки в каком-то обшарпанном районе. Спутница непринужденно скользнула внутрь, и мы сели за угрожающе милый столик, накрытый клетчатой скатертью, поверх которой расположилась ваза с несколькими гвоздиками и корзинка с парой хлебных палочек. Подошедший официант принес графин красного вина и миску оливок. Затем привычным жестом вручил нам меню, будто мы просто зашли пообедать в заурядный день. Настоящие сфинксы, решившие сначала накормить путника, которым захотели полакомиться.


Я заглянула в меню. «ИТАЛЬЯНСКИЕ БЛЮДА — УСЛАДА ДЛЯ СЛУХА И ВКУСА!», — гласила надпись.


— Здесь я и встретила его, — начала она. — В 1947 году, в день своего рождения…