Джэнетт Уинтерсон

Симметрии мужества

отрывок

Мы должны были прийти на место встречи с противоположных концов города. Я представляла, какой она будет, злобной, уверенной в себе, готовой потягаться со мной и одержать верх в моей же игре. Это была серьезная схватка и трофеем в ней был Джов. Когда я сказала ему, что она мне написала, он решил провести выходные у друзей.

Ее письмо лежало у меня в кармане. Аккуратно написанное от руки. Инструкция, которой я должна была следовать неукоснительно. «Встретимся в среду 12 числа в 6:30 вечера в баре отеля Алгонкин.»

Почему именно здесь?

Что ж, я на месте.

У меня еще пять минут. Время жестоко.

Я была вооружена до зубов: вся в черном с головы до пят, сексуальный вырез, распущенные волосы, толстые золотые кольца в ушах, боевой раскрас. У меня было преимущество перед моей соперницей в двадцать лет, и я собиралась воспользоваться каждым его месяцем. Наверняка она уже начала седеть, вся в морщинах, с лишним весом, одевается абы-как. Наверняка она носит сандалии поверх носок, прямо как в анекдотах, ее глаза скрываются за стеклами очков, как музейные экспонаты. Она стояла у меня перед глазами, теряющая власть над своим телом, а внутри, как в ловушке, надежда, попавшая в тиски. Да от нее бы не осталось и мокрого места.

Ее нигде не было видно. Бар напоминал шахматную доску, по которой перемещались парочки с бокалами мартини, и официанты, несущие хромированные подносы высоко над головой. Я двигалась мимо столиков, обходя их под прямым углом, как черный шахматный конь, но, кроме нескольких проявивших интерес бизнесменов, похоже, никто не обратил на меня внимания.

Конечно, она еще не пришла. Конечно, она уже не придет. Это была война нервов, и я ее выиграла. Я вдруг почувствовала, что у меня ужасно болит шея. Я заказала выпивку, и бессильно рухнула в кресло под растущей в горшке пальмой.

– Могу я присесть?

– Пожалуйста. Вы, должно быть, англичанка.

– С чего вы взяли?

– Слишком вежливы для американки.

– Разве американцы не вежливы?

– Только если им хорошо заплатят.

– Англичане никогда не бывают вежливы, сколько бы им ни заплатили.

– Значит мы с вами иммигрантки.

– Про меня можно так сказать. Мой отец приезжал сюда время от времени. Он любил Нью-Йорк. Говорил, что это единственное место, где человек может лезть из кожи вон, чтобы стать кем-то другим, оставаясь при этом самим собой.

– И что, у него получилось?

– Что именно?

– Стать кем-то другим.

– Да. Получилось.

Мы замолчали. Она смотрела на дверь. Я смотрела на нее. Она была стройная, тугая, как пружина, поджарая, как гончая, чуть наклонившаяся вперед, так что сквозь ее блузку проступали очертания спинных мышц, белая, чопорная, дорогая. Ее левая рука была похожа на витрину в ювелирном магазине Тиффани. Я не могла понять, как женщина может носить столько серебра и при этом сидеть так ровно, не нуждаясь в опоре.

У нее были темно-рыжие волосы, цвета красного дерева, цвета кожи, мягкие, отчасти от природы, отчасти благодаря уходу. Мне показалось, что она выглядела в равной степени искусно и неумело.

– Вы ждете кого-то? – спросила я.

– Ждала. – Она посмотрела на часы. – Вы остаетесь?

– Нет. Я живу в Нью-Йорке. Работаю в Институте Приоритетных исследований. Я приехала, чтобы встретиться…

Чтобы встретиться: лицом к лицу. Познакомиться. Представиться. Найти. Узнать поближе. Застать. Дождаться. Столкнуться. Столкнуться лбами.

– Я приехала, чтобы встретиться…

И тут в комнату ворвался ветер и вырвал выпивку из рук посетителей, разбросал бутылки за барной стойкой, как бутылочные крышки, и, словно гипнотизер, заставил мебель парить в воздухе, а затем разнес ее о стену. Обслуга и обслуживаемые, порядком растрепанные, хлынули наружу. В комнате не осталось ничего и никого кроме нас двоих, нас двоих, зачарованных друг другом, не способных заговорить из-за ветра.

Она собрала свои вещи, и мы вместе вышли из разгромленной комнаты. Мне пришлось идти за ней, глядя, как тротуар вращается у нее под ногами. Я перестала осознавать, где мы находимся. Клетка захлопнулась. Город был извилистой улочкой в лабиринте, и из нас двоих она была более умной крысой.

Наконец, мы пришли в небольшое кафе в каком-то искалеченном районе города. Она вошла внутрь, и мы сели за угрожающе уютный накрытый скатертью столик, на котором стояли две гвоздики и несколько гриссини. К нам вышел парень с графином красного вина и банкой оливок. Он подал нам меню, будто это был самый обыкновенный ужин в самый обыкновенный день. Я оказалась в руках Борджиа, и теперь они хотели, чтобы я поела.

Я посмотрела в меню. НА ИТАЛЬЯНСКОМ ВСЕ ВСЕГДА ВКУСНЕЕ.

– Здесь мы с ним впервые встретились, – сказала она. – В 1947 году, в день моего рождения.


Джэнетт Уинтерсон

Симметрии мужества

отрывок

Мы должны были прийти на место встречи с противоположных концов города. Я представляла, какой она будет, злобной, уверенной в себе, готовой потягаться со мной и одержать верх в моей же игре. Это была серьезная схватка и трофеем в ней был Джов. Когда я сказала ему, что она мне написала, он решил провести выходные у друзей.

Ее письмо лежало у меня в кармане. Аккуратно написанное от руки. Инструкция, которой я должна была следовать неукоснительно. «Встретимся в среду 12 числа в 6:30 вечера в баре отеля Алгонкин.»

Почему именно здесь?

Что ж, я на месте.

У меня еще пять минут. Время жестоко.

Я была вооружена до зубов: вся в черном с головы до пят, сексуальный вырез, распущенные волосы, толстые золотые кольца в ушах, боевой раскрас. У меня было преимущество перед моей соперницей в двадцать лет, и я собиралась воспользоваться каждым его месяцем. Наверняка она уже начала седеть, вся в морщинах, с лишним весом, одевается абы-как. Наверняка она носит сандалии поверх носок, прямо как в анекдотах, ее глаза скрываются за стеклами очков, как музейные экспонаты. Она стояла у меня перед глазами, теряющая власть над своим телом, а внутри, как в ловушке, надежда, попавшая в тиски. Да от нее бы не осталось и мокрого места.

Ее нигде не было видно. Бар напоминал шахматную доску, по которой перемещались парочки с бокалами мартини, и официанты, несущие хромированные подносы высоко над головой. Я двигалась мимо столиков, обходя их под прямым углом, как черный шахматный конь, но, кроме нескольких проявивших интерес бизнесменов, похоже, никто не обратил на меня внимания.

Конечно, она еще не пришла. Конечно, она уже не придет. Это была война нервов, и я ее выиграла. Я вдруг почувствовала, что у меня ужасно болит шея. Я заказала выпивку, и бессильно рухнула в кресло под растущей в горшке пальмой.

– Могу я присесть?

– Пожалуйста. Вы, должно быть, англичанка.

– С чего вы взяли?

– Слишком вежливы для американки.

– Разве американцы не вежливы?

– Только если им хорошо заплатят.

– Англичане никогда не бывают вежливы, сколько бы им ни заплатили.

– Значит мы с вами иммигрантки.

– Про меня можно так сказать. Мой отец приезжал сюда время от времени. Он любил Нью-Йорк. Говорил, что это единственное место, где человек может лезть из кожи вон, чтобы стать кем-то другим, оставаясь при этом самим собой.

– И что, у него получилось?

– Что именно?

– Стать кем-то другим.

– Да. Получилось.

Мы замолчали. Она смотрела на дверь. Я смотрела на нее. Она была стройная, тугая, как пружина, поджарая, как гончая, чуть наклонившаяся вперед, так что сквозь ее блузку проступали очертания спинных мышц, белая, чопорная, дорогая. Ее левая рука была похожа на витрину в ювелирном магазине Тиффани. Я не могла понять, как женщина может носить столько серебра и при этом сидеть так ровно, не нуждаясь в опоре.

У нее были темно-рыжие волосы, цвета красного дерева, цвета кожи, мягкие, отчасти от природы, отчасти благодаря уходу. Мне показалось, что она выглядела в равной степени искусно и неумело.

– Вы ждете кого-то? – спросила я.

– Ждала. – Она посмотрела на часы. – Вы остаетесь?

– Нет. Я живу в Нью-Йорке. Работаю в Институте Приоритетных исследований. Я приехала, чтобы встретиться…

Чтобы встретиться: лицом к лицу. Познакомиться. Представиться. Найти. Узнать поближе. Застать. Дождаться. Столкнуться. Столкнуться лбами.

– Я приехала, чтобы встретиться…

И тут в комнату ворвался ветер и вырвал выпивку из рук посетителей, разбросал бутылки за барной стойкой, как бутылочные крышки, и, словно гипнотизер, заставил мебель парить в воздухе, а затем разнес ее о стену. Обслуга и обслуживаемые, порядком растрепанные, хлынули наружу. В комнате не осталось ничего и никого кроме нас двоих, нас двоих, зачарованных друг другом, не способных заговорить из-за ветра.

Она собрала свои вещи, и мы вместе вышли из разгромленной комнаты. Мне пришлось идти за ней, глядя, как тротуар вращается у нее под ногами. Я перестала осознавать, где мы находимся. Клетка захлопнулась. Город был извилистой улочкой в лабиринте, и из нас двоих она была более умной крысой.

Наконец, мы пришли в небольшое кафе в каком-то искалеченном районе города. Она вошла внутрь, и мы сели за угрожающе уютный накрытый скатертью столик, на котором стояли две гвоздики и несколько гриссини*. К нам вышел парень с графином красного вина и банкой оливок. Он подал нам меню, будто это был самый обыкновенный ужин в самый обыкновенный день. Я оказалась в руках Борджиа, и теперь они хотели, чтобы я поела.

Я посмотрела в меню. НА ИТАЛЬЯНСКОМ ВСЕ ВСЕГДА ВКУСНЕЕ.

– Здесь мы с ним впервые встретились, – сказала она. – В 1947 году, в день моего рождения.

*Традиционные хлебные палочки, подаваемые в итальянских ресторанах.