Даже символично, что мы ехали к месту встречи из разных концов города.


Я представляла ее злой и самоуверенной, готовой не просто бороться за Джова, а стереть кого угодно в порошок. А вот будущий трофей решил съездить к друзьям на выходные, узнав о письме.


Оно лежало у меня в кармане. Аккуратный почерк и четкие инструкции: «Встретимся в среду, 12-го, в 18:30 в баре гостиницы «Algonquin».


Почему именно это место?


Я пришла на пять минут раньше. На целую вечность раньше.


Я подготовилась к войне: черное платье и туфли, распущенные волосы, массивные кольца золотых сережек, мрачный макияж и преимущество в двадцать лет, каждый месяц которого я намеревалась пустить в бой.


А она? Куда там: какая-нибудь седеющая, морщинистая, пухлая, надушенная, унылая тетушка. Я живо представила ее потухшие глазенки за роговой оправой. Я втопчу в грязь этот божий одуванчик!


Но где же она? По бару, которому предстояло стать полем битвы, рассыпались фигурки парочек, попивающих мартини, и официантов с хромированными подносами на вытянутых руках. Я намеренно прошлась через весь зал, но только несколько поддатых бизнесменов заинтересованно обернулись во след.


Что ж, очевидно, она не пришла. Наверняка и не собиралась приходить. Победа в этом поединке нервов осталась за мной. Я заказала выпить и заняла дальний столик под пальмой.


– Можно присесть?


– Пожалуйста. Вы, должно быть, англичанка?


– Почему?


– Слишком вежливы для американки.


– По-вашему, американцы не отличаются вежливостью?


– Нет, если, конечно, им не заплатить.


– Англичане не отличаются вежливостью, даже если заплатишь.


– Значит мы с вами беженцы.


– Я – точно. Мой отец частенько приезжал сюда. Он любил Нью-Йорк и говорил, что это единственное в мире место, где человек может оставаться собой, вкалывая как проклятый, чтобы стать кем-то другим.


– А сам он?


– Что?


– Стал «кем-то другим»?


– Да, безусловно.


Мы молчали. Она смотрела в сторону двери. Я смотрела на нее. Стройная, подтянутая, даже спортивная, она сидела, склонившись над столиком, а через дорогую накрахмаленную белоснежную блузку виднелись контуры мышц спины. Ее левая рука напоминала стенд с витрины «Tiffany». Как женщина может надеть такое количество серебра и при этом спокойно сидеть без какой-либо специальной подставки?


Ее волосы, облагороженные почти незаметной завивкой, были темно-красного цвета. Даже, скорее, кизилового, или цвета натуральной кожи. Вся ее внешность казалась одновременно простой и изысканной.


– Ждете кого-то? – спросила я.


– Ждала. – Она посмотрела на часы. – У вас тут номер?


– Нет. Я живу в Нью-Йорке, работаю в Институте перспективных исследований. У меня здесь встреча…   


Встреча… Поединок, схватка, стычка, противостояние… Встреча?


– У меня здесь встреча с…


К тому времени в зале поднялся такой ветер, что пьющие не могли удержать бокалы. Бутылки сыпались с полок, словно картонные, мебель переворачивалась и разбивалась о шатающуюся стену. Официанты и посетители, ругаясь, толкались в дверях. Бар опустел. Ветер не давал сказать ни слова, но мы и так молчали, загипнотизированные друг другом.


Она собрала вещи и вышла из зала. Я отправилась вслед – сам тротуар толкал меня. Я потеряла чувство реальности происходящего. Поле зрения исказилось. Город терпел крушение, и мы, как крысы, покидали палубу.


Я пришла в себя возле какой-то забегаловки на окраине. Она зашла внутрь, и мы уселись за ужасно милый столик, покрытый клетчатой скатертью, на котором стояла пара гвоздик и тарелка гриссини. К нам подошел официант с графином красного вина и чашкой оливок. Он, как ни в чем не бывало, подал меню.


Я попала в лапы Борджиа и готовилась выбрать яд.


На обложке красовалась надпись: «ЕДА ВКУСНЕЕ ПО-ИТАЛЬЯНСКИ».


– Здесь мы с ним и познакомились, – сказала она. – В 1947 году, в день, когда я появилась на свет.