К месту встречи мы с ней направлялись с разных концов города. Она, конечно, была зла. И самонадеянна, раз собиралась одолеть меня в моей же собственной игре. В смертельном поединке, приз в котором – Джов. Он, узнав о её письме, тут же решил уехать к друзьям до конца недели.

Письмо было со мной. Аккуратный почерк, не предполагающий возражений тон: «Встретимся вечером в среду, двенадцатого, в 6.30 в баре гостиницы «Алгонкин»».

Почему именно тут?

Но, как бы то ни было, я пришла.

Всего пять минут в запасе. Время неумолимо.

Я явилась во всеоружии: вся в чёрном, волосы распущены, в ушах массивные золотые «обручи», боевая раскраска на лице. Свою фору в двадцать лет я собиралась использовать по максимуму.

Я надеялась, что соперница будет седа, морщиниста, с лишним весом. Наверняка, небрежно одета, может быть, даже носит сандалии поверх носков. В очках, стекла которых делают глаза похожими на экспонаты в музейной витрине. Я хотела видеть её – стареющую, увядающую и всё ещё на что-то надеющуюся. Я собиралась оставить от неё мокрое место.

Но её, похоже, здесь нет. Чёрной королевой я пересекла шахматную доску бара, где парочки, прибегая к помощи официантов с хромированными подносами, двигали бокалы с мартини. Увы, похоже, никому, за исключением пары папиков, до меня не было дела.

Ну, конечно, она не пришла. И не придёт. Это была война нервов, и победа осталась за мной. Шея внезапно разболелась, я попросила официанта принести выпить и плюхнулась за столик возле кадки с пальмой.

— Не возражаете?

— Располагайтесь. Вы, должно быть, англичанка?

— Почему вы так решили?

— Слишком вежливы для американки.

— Что, американцы не могут быть вежливыми?

— Могут. Если как следует заплатить.

— А от британцев вежливости не дождешься, сколько денег ни давай.

— Тогда мы с вами — чужаки среди своих.

— Полагаю, что я – да. Мой отец часто приезжал сюда. Он любил Нью-Йорк. Говорил, только здесь можно оставаться собой, пытаясь стать кем-то ещё.

— Ему удалось?

— Что?

— Стать кем-то ещё.

— Да. Ему удалось.

Мы замолчали. Она не сводила глаз с входа в бар. Я разглядывала её. Стройное поджарое тело было напряжено. Она сидела, чуть подавшись вперёд, и мышцы спины проступали через блузку — белую, крахмальную. Дорогую. Левая рука выглядела, как витрина «Тиффани». Чертовски сложно, должно быть, не заваливаться набок, когда с одной стороны у тебя столько серебра!

Ей очень шёл сложный тёмно-красный цвет волос с оттенками кизила и бордо. Мне было трудно подобрать нужное слово, её красота была одновременно и естественной, и изысканной.

— Ждёте кого-то? — поинтересовалась я.

— Ждала, — она взглянула на часы. — Вы остановились в этом отеле?

— Нет. Я живу в Нью-Йорке — работаю в Институте перспективных исследований. Здесь я должна была встретиться…

Встретиться. Увидеться лицом к лицу. Познакомиться. Узнать. Испытать. Принять. Дождаться. Приблизиться. Столкнуться.

— Должна была встретиться…

Порыв ветра вырвал бокалы из рук сидящих, раскатил по бару бутылки, поднял мебель в воздух и, ударив о стену, превратил в щепки, унёс официантов и посетителей прочь. Остались только мы — она и я, завороженные друг другом, не в силах произнести ни слова из-за поднявшегося ветра.

Она собрала вещи, и вместе мы покинули разгромленное заведение. Тротуар под её ногами змеился, меняя направление, и мне пришлось следовать за ней неотступно, чтобы не потеряться. Город превратился в извилистый лабиринт, в котором она ориентировалась куда лучше меня.

Наконец мы добрались до маленькой закусочной где-то на задворках. Заскочив внутрь, уселись за столик с парой гвоздик и корзинкой гриссини на отталкивающе милой клетчатой скатерти. Поставив на стол графин красного вина и чашку оливок, официант протянул нам меню. Для него это был обычный день и обычный ужин. Я же чувствовала себя пленницей на пиру у Борджиа.

«Еда вкуснее по-итальянски», — утверждало меню.

— Здесь я его и встретила, — произнесла моя спутница. — В сорок седьмом, в день своего рождения…