Клара проснулась и как обычно услышала уличный гомон, доносившийся из окна. В ее комнатке на постоялом дворе еще было темно, но уже скоро рассвет заставит сумрак отступить. Место стекла в раме занимал промасленный пергамент, и холод он пропускал гораздо лучше, чем свет. Она подтянула шерстяные одеяла к подбородку, вжалась в тонкий матрац и лежала, слушая перебранку женатой пары на улице – редкое утро проходило без их ссор. Он – пропойца, слабак и все никак не повзрослеет. Она – мегера, поедом его ест и дыхнуть не дает. Он шляется по борделям. Она все деньги, что он приносит в дом, отдает своему брату. Заученные реплики ходили по кругу, как в литании, и звучали буднично, скучно и печально. А самым печальным, подумала Клара, было то, что эти двое не слышали любовь, из которой произрастали все их обиды. Ни один человек не станет ругаться и плакать на виду у всех из-за того, кто ему безразличен. Интересно, что бы эта пара о ней подумала, если бы она разыскала их и заявила, что им невероятно, неслыханно повезло.

Когда она наконец поднялась, в комнате стало светлее и можно было увидеть, как на холоде выдыхаемый воздух превращается в пар. Она быстро скользнула в сорочку, а затем надела платье, у которого корсет шнуровался сбоку, – с таким она могла справиться без помощи служанки. При других обстоятельствах она бы все еще носила траур, но когда твой муж казнен Лордом-Регентом за измену, к нормам приличия начинаешь относиться по-другому. Клара ограничилась скромной ленточкой – повязала на запястье, где из-за рукава ее будет совсем не видно. Она знала, что лента там есть. А большего и не требовалось.

Пока она умывалась и расчесывала волосы, день вступал в свои права. Уличный шум преобразился. Громыхали повозки, покрикивали извозчики. Лаяли собаки. Вот как звучал Кэмниполь в плену зимы. Доусон не выносил столицу в это время года. Зимнее дельце – так он говорил о пребывании здесь, и голос его сочился презрением. Мужчина его кровей должен проводить холодные месяцы в своих владениях или же на Королевской охоте. Теперь, естественно, никаких владений нет. Лорд-Регент Гедер Паллиако вернул их короне, чтобы при случае пожаловать эти земли за хорошую службу какому-нибудь придворному. А Клара жила на деньги, которые ей по крохам собирали двое младших сыновей. Ее старший сын Барриат обретался бог знает где, а у незаконнорожденной дочери были свои заботы: представляться везде именем мужа да молиться, чтобы при дворе все забыли, что когда-то ее звали Каллиам.

В общей зале у огня ее ожидал Винсен Коу. Он был в кожаной одежде, как для охоты, – хотя в городе не похоотишься, да и господин его был мертв. Винсен питал к Кларе совершенно нелепую любовь, и она сквозила во всем: в его сияющих глазах, в том, как неуверенно он держался, когда она вошла в комнату. Это было неподобающе, но лестно, и, сама не желая того, она любовалась этим чувством.

– Я оставил для вас тарелку овсянки, – сказал он. – И поставил завариваться чай.

– Благодарю. – Она села у маленькой железной печки.

– Дозволено ли мне будет пойти сегодня с вами, миледи? – Этот вопрос он повторял каждое утро, словно ученик, взывающий к благосклонности любимого учителя.

– Будет весьма приятно, если мне составят компанию, благодарю вас, – согласилась она, как поступала довольно часто. Часто, но не всегда. – У меня сегодня несколько дел.

– Да, мэм, – произнес Винсен. Он не спросил, какие у нее дела, – он знал.

Она собиралась захватить трон и, если получится, уничтожить Гедера Паллиако.