Она пробудилась от ставших уже привычными воплей под окном. Предрассветные сумерки еще не рассеяли ночную мглу, но Клара чувствовала – близится утро. Оконце – слюдяное, не стеклянное – пропускало больше холода, чем света и Клара не торопилась вставать. Натянув до подбородка тощее одеяло, она слушала яростную перепалку, без которой обходилось редкое утро.
Ругались муж и жена. Он был пьяница и большой ребенок, она – тварь, которая выпила всю его кровь и отняла у него свободу. У него вечно были одни блудницы на уме, она вечно отдавала братцу, все, что он зарабатывал.
Унылой и грустной была эта панихида по супружескому счастью. И печальнее всего было то, что ни он, ни она не сознавали, что за всей этой ненавистью стоит любовь. «Интересно, - подумала Клара. – Что бы они сделали, открой я им как же они, на самом деле, счастливы? Ведь так кричат лишь когда ранено сердце.
Когда рассвело настолько, что стало видно, как дыхание в стылом воздухе комнаты оборачивается облачком белого пара, Клара, наконец, поднялась. Она, не мешкая, натянула юбки и надела корсет, расшнурованный настолько, чтобы его можно было затянуть без помощи служанки. Будь все иначе, ей бы сейчас полагалось носить траур. Но если ваш муж казнен лордом-регентом за измену, правила скорби несколько меняются. Пускай никто не видит черной повязки под рукавом, но Клара знает, что она есть и это – главное.
Когда стало совсем светло, она умылась и уложила волосы. Улица за окном наполнилась новыми звуками. Грохот экипажей, выкрики извозчиков, лай собак - звуки зимнего города, Кемниполь в зимнем плену. Доусон терпеть не мог бывать в столице в это время года. «Зимняя канитель!» - ронял он время от времени, и в голосе его звенело презрение. Впрочем, ничего удивительного здесь не было – человеку его круга и положения полагалось проводить эти месяцы в имениях, своих или чужих, вместе с Королевской охотой. Вот только никаких имений у них уже не было – изъяты в пользу короны и послужат, верно, кому-нибудь наградой за преданность, а Клара прозябает в убогом пансионе, на который сумели наскрести ее младшие сыновья. Баррат, ее старший сын, пропадает Бог знает где, а родная дочь прячется за именем мужа, и трясется, как бы в суде не вспомнили, что и она принадлежала некогда к фамилии Каллиам.
Когда Клара спустилась вниз, завтрак уже закончился и преданный Винсен Ко ждал ее в гостиной, греясь у огня. Слуга был в охотничьем костюме, и видеть это было странно – хозяин мертв и некому брать его с собой на охоту, да и какая охота может быть в городе? Увидев ее, юноша просиял, и это, и то, как неловко он засуетился, когда она вошла, выдавало чувство, которое он питал к своей госпоже. Клара сознавала все неприличие этой нелепой и смешной любви и все же, вопреки рассудку, она грела ей сердце.
- Я взял для вас овсянку, миледи, и сейчас заварю чай.
- Спасибо, - отозвалась она, усаживаясь поближе к очагу.
- Вы позволите сопровождать вас, моя госпожа?
Этот вопрос он задавал ей каждый день, и с замиранием ожидал ответа.
- Благодарю вас, Винсен, ваше общество чрезвычайно приятно для меня, - она часто отвечала ему этими словами. Часто, но не всегда. – Но сегодня я хочу, чтобы вы кое-кого навестили.
- Да, мэм, - Винсен не стал уточнять кого и зачем, потому что и так знал. Клара намеревалась выбить трон из-под Гедера Паллиако и, если получится, уничтожить его.