Клару разбудил привычный гул голосов на улице под окном. Ещё не рассвело, но скоро выступят из темноты очертания комнатки, что она снимала в дешёвом пансионе. Вместо стекла окно было закрыто листом промасленного пергамента, который пропускал больше холода, чем света. Клара натянула до подбородка одеяла и свернулась на тонком матрасе, слушая, как под окном снова ругаются муж с женой – их скандалы повторялись почти каждое утро. Он был пьяница, а на поверку – всего лишь мальчик в разбитом теле взрослого мужчины. Она – сущая мегера, тянула из мужа соки и не давала свободно вздохнуть. Он таскался по шлюхам. Она все деньги, что он приносил, отдавала своему брату. Оба привычно тянули лямку супружеской жизни, и смотреть на них было и скучно и грустно. А самое грустное, подумала Клара, что за обидами и упрёками пряталась любовь, ведь кто же станет кричать и плакать на глазах у всей улицы, если не из-за близкого человека? Вот бы сказать им, какие они на самом деле счастливые – интересно, полегчало бы хоть немного?

Когда наконец Клара встала с постели, то в тусклом свете зимнего дня увидела, что изо рта у неё от холода идёт пар. Она быстро натянула нижнее платье, потом верхнее, с застёжкой сбоку, чтобы можно было одеваться без помощи служанки. В других обстоятельствах следовало бы ещё соблюдать траур, но мужа её казнили как изменника трона – тут уж не до церемоний. Клара обходилась лоскутом чёрной ткани, обёрнутым вокруг запястья, так что его легко можно было спрятать под рукав. Сама она помнила о траурной повязке, а всем и каждому знать необязательно.

Свет прибывал; она умылась и собрала волосы. Теперь с улицы слышались грохот колёс, крики возчиков, лай собак. Вот он, Камниполь в тисках зимы. Доусон терпеть не мог сидеть в столице в это время года. Называл «зимовкой» с нескрываемым презрением. Человеку его круга пристало бы проводить зиму в своём поместье или, по крайней мере, с Королевской Охотой. Да только поместий теперь ни у кого не осталось. Лорд-регент Гедер Паллиако вернул все земли в собственность короны, собираясь раздавать их потом как знаки особого отличия. Клара жила на скудные средства, что с трудом могли наскрести младшие сыновья. Старший, Барриат, сгинул бог знает где, а дочь открестилась от опальных родных, цепляясь за мужа и надеясь, что при дворе забудут её девичью фамилию Каллиам.

В общей комнате Винсен Коу ждал её, сидя у огня. На нём были охотничьи сапоги, пусть охотиться теперь было негде и не с кем. Слуга её покойного супруга смотрел на Клару телячьими глазами и робел при её появлении. Это его дурацкое и совершенно неподобающее обожание всё-таки льстило самолюбию Клары и против воли было ей приятно.

– Я оставил вам овсянку, госпожа, – сказал он. – И чай уже почти готов.

– Благодарю, – промолвила Клара, присаживаясь к маленькому очагу.

– Могу я сопровождать вас на прогулку, миледи?

Каждый день он спрашивал у неё позволения, точно школьник у любимого учителя.

– Буду рада компании, – отозвалась Клара. Она часто так отвечала, хотя и не всегда. – У меня сегодня дела.

– Да, госпожа, – только и сказал Винсен. Он не поинтересовался, что за дела – ясно было и так.

Она намеревалась совершить государственный переворот и, если получится, убить Гедера Паллиако.