— Он вот-вот очнется.

— У них вечно ерунда с глазами.

Все вокруг расплывалось, словно в тумане. Под правое веко, кажется, что-то попало.

«Ой-ё…»

— Ё-мое!

— Кончай…

— Слишком поздно. Брось! Вынимай.

— Ничего не поздно. Держи его.

В поле зрения появилась чья-то фигура. Он унюхал запах алкоголя и застарелой

— Вил? Ты меня слышишь?

Он потянулся к лицу, пытаясь избавиться от невидимой помехи.

— Держи его за… — Пальцы сомкнулись вокруг запястья. — Вил, лицо трогать не нужно.

— Почему он не отключился?

— Не знаю.

— Ты где-то лопухнулся.

— Нет. Дай-ка мне...

Шуршание.

«Ох-х-хо!»

— Тихо! — В ухо возбужденно задышали и доверительно предупредили: — У тебя в глазу иголка. Не дергайся.

Он и не дергался. Какой-то визг — вроде, бормашина заработала.

— Вот, блин, зараза!

— Что такое?

— Они здесь.

— Уже?

— Судя по всему, их двое. Нам пора.

— Я уже внедрился.

— Нельзя этого делать, если он не в отключке. Ты ему все мозги поджаришь.

— Может, и нет.

Кажется, молнию расстегнули.

— Нельзя так, и времени нет, да он, вроде, и не тянет.

— Не можешь помочь — не лезь.

— Я-я… с-сейчас… ч-чихну, — сказал Вил.

— Чихать в твоем положении не стоит. — Грудь сдавило что-то тяжелое. В глазах потемнело. Вил попытался моргнуть. — Будет бобо.

Щелк! Какая-то электрическая штука тихо зажужжала. В мозг словно кол воткнули. Вил пронзительно вскрикнул.

— Уже жаришь.

— Все в порядке, Вил. Все хорошо.

— Он же… да у него кровь течет из глаза.

— Вил, нужно, чтобы ты ответил на пару вопросов. Отвечать нужно честно. Ты понял?

«Не-е-ет…»

— Вопрос первый. Ты собачник или кошатник?

«Чего…»

— Ну же, Вил! Любишь кошечек или собак?

— Не могу понять. Он в сознании.

— Отвечай на вопрос. Боль уйдет, как только все нам расскажешь.

«Собак! — завизжал Вил. — Собак, боже, собак!»

— Он сказал «собак»?

— Да. Пытался сказать.

— Хорошо. Очень хорошо. Уже кое-что. Твой любимый цвет? — Что-то звякнуло. — Мать твою!

— В чем дело?

— Это Вульф!

— Не может быть.

— Очень даже может!

— Покажи.

«Синий!» — завопил он в тишину.

— Реагирует. Видел?

— Да видел я, видел! Какая разница? Надо уходить. Уходить надо.

— Вил, я хочу, чтобы ты задумал число от одного до сотни.

— О господи!

— Любое число. Ну же!

«Я не знаю…»

— Сосредоточься, Вил.

— Вульф наступает нам на пятки, а он занимается фигней и ставит опыты черт знает на ком. Где твоя голова?

«Четыре. Я задумал четыре…»

— Четыре.

— Вижу.

— Хорошо, Вил. Осталось всего два вопроса. Ты любишь своих родственников?

«Да… нет… что за…»

— Он же бредит.

«Я не… Хотя, да. То есть, да… Все любят…»

— Погоди, погоди! Да. Я понял. Господи, ну и чудеса!

— Последний вопрос. Зачем ты это делал?

«Что… Я не…»

— Простой вопрос, Вил. Зачем ты это делал?

«Что делал? Что я делал?.. Что?.. Что…»

— Не могу разграничить. Вроде бы похоже на восемь разных групп.

«Понятия не имею, о чем вы. Я ничего не делал. Клянусь. Я в жизни никого не… Если… Если только не считать той девушки…»

— Вот.

— Ага. Ладно.

Рот зажали рукой. На глаз надавили. Невыносимо. Его лишают зрения. Нет. Вытаскивают иголку. Кажется, он заорал. Наконец-то боль ушла. Чьи-то руки потянули его вверх. Он не видел чьи. Бедный, бедный глаз! Но ведь он никуда не делся. Так и есть — на месте.