— Он приходит в себя.

— Да у них всегда такие глаза.

Мир выглядел размытым и замыленным, на правый глаз что-то давило. «Ух!» — оторопел он.

— Вот зараза!

— Возьми...

— Мы опоздали, брось эту затею. Вытаскивай.

— Еще не поздно. Держи его, — в поле зрения замаячила неясная фигура. Воняло спиртом и застоялой мочой. — Уил, ты меня

слышишь?

Хотелось смахнуть ту штуковину, что давила на глаз. Он уже занес было руку.

— Возьми-ка... — чьи-то пальцы обхватили запястье. — Уил, ни в коем случае не трогай лицо.

— А почему он очнулся?

— Не знаю.

— Ты явно где-то накосячил.

— Нет, я ни при чем. Дай сюда.

Шорох. Он напрягся: «Кхм-м-м, кхм-м-м-м».

— Перестань дергаться, — дыхание, такое близкое и горячее, защекотало ухо, — у тебя игла в глазу. Не шевелись.

Он не шевелился. Затренькал звонок: сработала какая-то электроника.

— Черт их дери!

— Что такое?

— Они здесь!

— Уже?

— Да, он засек двоих. Пора уходить.

— Но я уже подключаюсь.

— Когда парень в сознании, подключаться нельзя. Спалишь ему мозги.

— Надеюсь, нет, — с треском расстегнулись застежки.

— Нельзя подключаться, когда он в сознании, да и времени не осталось. И кто сказал, что нам нужен именно он?

— Не собираешься помогать — проваливай.

«Я... сейчас... чихну,» — предупредил Уил.

— Потерпи, Уил, чихать пока нельзя, — грудь придавило чем-то тяжелым, он проваливался в темноту. Глаз слегка

подергивался. — Будет больно.

Щелк! Вой низкочастотного сигнала врезался в мозг. Будто рельсовый костыль вбили в голову. Он завопил.

— Он у тебя сейчас поджарится.

— Не бойся, Уил. Все будет хорошо.

— Он... ох, у него из глаза кровь пошла.

— Уил, ответь на несколько вопросов. Только учти, отвечать надо честно. Ты меня понимаешь?

«Нет, нет, нет...»

— Первый вопрос. Кого ты больше любишь: собак или кошек?

«Какого...»

— Ну давай, Уил. Собак или кошек?

— Никак не прочесть. Говорю же: нельзя подключаться, пока они в сознании.

— Отвечай скорее. Когда отвечаешь на вопросы, боль проходит.

«Собак! — закричал он. — Собак! Пожалуйста, отпустите!»

— Кто там у него? Собаки?

— Ага, пытается сказать: «Собак».

— Прекрасно. С первым вопросом покончено. Какой цвет тебе больше всего нравится?

Снова звонок.

— Ма-а-ать! Твою-то мать!

— Что случилось?

— Здесь Вольф.

— Не может такого быть.

— Да хрен ли «не может»! Вот же он показывает!

— Дай-ка взглянуть.

«Синий», — проорал он в наступившей тишине.

— Видишь, ответил.

— Видел я, видел! А толку-то? Мы должны уходить. Уходить! Слышишь?

— Уил, загадай число от единицы до ста.

— О, господи!

— Любое число, какое хочешь. Загадывай.

«Я не знаю...»

— Сосредоточься, Уил.

— Вольф скоро заявится, а ты все долбишься со своими тестами. И ведь проверяешь-то неизвестно кого. Ты соображаешь, что

делаешь?

«Четыре, я выбираю четыре...»

— Четыре.

— Я понял.

— Отлично, Уил. Осталось всего два вопроса. Ты любишь свою семью?

«Да... нет... какую...»

— Что-то он совсем поплыл.

«У меня нет... Наверное, да... В смысле, все любят...»

— Погоди-погоди... Ага, понятно. Господи, жуть какая-то.

— И последний вопрос. Зачем ты это сделал?

«Что... Я не...»

— Вопрос несложный, Уил. Зачем ты это сделал?

«Что сделал, что-что-что, что я сделал...»

— Могу намекнуть. Граница. Или даже так: на восьми участках границы. Я не прочь поиграть в загадки.

«Что ты имеешь в виду… я ничего не сделал... честное слово, я никогда никому ничего не делал... кроме, кроме... у меня

была одна девчонка...»

— Они уже близко.

— Ладно, ладно. Закончили.

Ему зажали ладонью рот. Глаз сдавило еще сильнее, и вдруг глазное яблоко стало будто бы куда-то засасывать. Неужели его

выдергивали? А, нет, просто вытащили иглу — он, кажется, взвизгнул. Потом боль утихла, его подняли. Он ничего не видел и

уже оплакивал свой бедный истерзанный глаз. Но тот все еще был на месте. Он был на месте.