Джоан Роулинг. СЧЕТ КУКУШКИ


«Среди несметного числа статей и телепередач, обильным потоком изливаемых на нас в связи со смертью Лулы Ландри, лишь изредка можно услышать простой вопрос: а нам-то до нее какое дело?

Да, она была красива, что и говорить, а пресса с красотками пресса всегда расходилась очень бойко, еще со времен выполненных тушью девушек Гибсона, чьи томные взгляды предназначались читателям „Нью-Йоркера“.

Конечно, у родных и близких Ландри сейчас большое горе, и я приношу им свои глубочайшие соболезнования. Но нам-то, сторонним наблюдателям, каким горем оправдать собственную неуёмность?

Молодые женщины гибнут при трагических или, лучше сказать, неестественных обстоятельствах чуть ли не каждый день: кто в автокатастрофе, кто от передозировки, а кто и уморивши себя голодом в попытках добиться такой же стройности фигуры, как у Ландри и ей подобных. Но вряд ли мы уделим этим покойницам внимания более, чем на пару секунд — пока переворачиваем страницу, чтобы навсегда закрыть их ничем не примечательные лица.

Робин прервалась, чтобы сделать глоток кофе и откашляться.

— Сплошное лицемерие, — буркнул Страйк.

Расположившись у края стола Робин, он занимался фотографиями: нумеровал, складывал в папку и заносил краткое описание в перечень.

Робин отыскала на экране своего компьютера место, где только что остановилась, и продолжила чтение:

«Откуда тогда взялся наш столь непомерный интерес (и даже горе) в данном случае? Пока Ландри была жива, ясное дело, что тысячи и тысячи женщин мечтали оказаться на ее месте. А теперь зареванные девушки возлагают цветы на месте ее смерти — под балконом ее квартиры стоимостью в четыре с половиной миллиона фунтов.

И что же, смог ли столь страшный конец знаменитой Лулы Ландри поколебать амбиции хоть бы одной модели, жаждущей непременно прославиться в таблоидах?»

— Ну так и ЧТО же? — нетерпеливо спросил Страйк.

— Это я ей, не тебе, — быстро добавил он. — Женщина ведь писала, да?

— Да, некая Мелани Телфорд, — ответила Робин, прокручивая экран к началу страницы, где красовался маленький портрет полноватой блондинки среднего возраста. — Остальное пропустить?

— Да нет, читай, читай.

Робин снова откашлялась и продолжила: «Ответ очевиден: однозначно нет».

— Это она по поводу моделей, чьи амбиции поколебались.

— Да, я понял.

— Хорошо, идем дальше...

«Прошло всего сто лет со времен Эммелин Панкхёрст, а нынешняя молодежь женского пола видит свой идеал в том, чтобы исхудать до состояния бумажной куклы, тогда как выдуманные газетчиками похождения этой плоской фигурки скрывают такой стресс и внутренний разлад, что та в итоге выбросилась с четвертого этажа.

Но и здесь главное — внешний эффект. И вот модельер Гай Сомэ уже поспешил сообщить прессе, что она выпрыгнула из окна в одном из его платьев, которые тут же были раскуплены, не прошло и суток. Действительно, лучшей рекламы не придумаешь: „Для встречи со своим убийцей Лула Ландри выбрала платье от Сомэ“.

Так что нет, оплакиваем мы вовсе не саму Лулу Ландри (ибо она для нас не реальнее красоток, стекших с пера Даны Гибсона) — мы скорбим по картинке, что без конца мелькала в череде многочисленных желтых изданий; по некоему образу, что продавал нам одежду и сумочки; что по сути прельщал нас своей знаменитостью, на поверку оказавшись таким же пустым и недолговечным, как мыльный пузырь.

И чего мы действительно лишились (найдем смелость себе признаться), так это эффектных выходок плоской, как бумажка, искательницы удовольствий, за чьей жизнью, что была словно комикс с наркотиками, распутством, изощренными нарядами и связью с опасным и непостоянным дружком, мы теперь лишены удовольствия наблюдать».