На вабьем меху.

Немолодой вспыльчивый главред издательства «Обелиск» рассердился:

- Не о чем мне с ним разговаривать, мисс Ханди! Тираж вышел из печати; даже если в тексте есть неточность, ее уже не исправить.

- А вдруг он прав, мистер Мастерс, - возразила она, - вдруг там существенная ошибка. Мистер Брандис утверждает, что вся глава…

- Я уже читал его письмо и говорил с ним по видеофону. Ничего нового он мне не скажет.

Мастерс подошел к окну и окинул мрачным взглядом бесплодный, испещрённый кратерами марсианский ландшафт, который он наблюдал уже не первый десяток лет. «Выпустили пять тысяч экземпляров, - рассуждал главред, - и половина из них в переплетах из вабьего меха, с золотым тиснением. Материала дороже и изысканнее не сыскать. И так издавали себе в убыток, а теперь…»

Книга лежала у него на столе. Лукреций «О природе вещей» в превосходном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс в сердцах перелистнул белоснежные страницы. «Вот уж не думал, что на Марсе найдутся знатоки этакой древности!» - досадовал он. А ведь сегодняшний визитёр только один из восьми обратившихся в «Обелиск» по поводу спорного фрагмента.

Да разве поспоришь с местными латинистами? Увы, они не ошибаются. Сейчас загвоздка всего одна – как без лишнего шума заставить их отступиться и забыть, что они вообще брали в руки издание «Обелиска» и нашли тот самый искаженный стих.

Мастерс нажал кнопку интеркома на столе и распорядился:

- Ладно, впустите его.

Иначе не уйдёт – так и будет дежурить в коридоре. Учёные мужи все такие, терпения им не занимать.

Дверь отворилась, и на пороге показался седой мужчина с портфелем в руке, в старомодных очках, какие носили ещё на Терре.

- Спасибо, что приняли, мистер Мастерс, - произнёс он, входя. – Позвольте объяснить вам, сэр, почему наша организация сочла подобную ошибку настолько важной.

Он устроился за столом и проворно расстегнул портфель.

- Как-никак мы с вами жители колонизированной планеты. Все наши ценности, обычаи, нравы и культура унаследованы нами с Терры. ЧОЗАНА изучил ваше издание поэмы…

- ЧОЗАНА? – переспросил Мастерс и тяжело вздохнул, хотя впервые слышал такое название. Не иначе как очередная сумасбродная контора, денно и нощно штудирующая всю печатную продукцию – как выпущенную на Марсе, так и завезенную с Терры.

- Чрезвычайный Отдел по Защите Аутентичности и Неизменности Артефактов, - пояснил Брандис. – Я принес напечатанный на Терре достоверный перевод поэмы Лукреция - тот же, что вы использовали в местном издании.

Слово «местный» в его устах прозвучало как «гадкий и второсортный». «Можно подумать, мы в «Обелиске» не книги выпускаем, а сеем разврат», - мысленно оскорбился Мастерс.

- Давайте рассмотрим сомнительный фрагмент. Настоятельно прошу сначала изучить мой экземпляр, в котором нет ошибок, - он раскрыл истрепанный старый том, изданный на Терре. - А затем, сэр, ваш. То же место, - рядом с древней синей книжечкой лег шикарный увесистый фолиант издательства «Обелиск», обернутый в вабий мех.

- Разрешите, я приглашу нашего выпускающего редактора, - Мастерс нажал кнопку интеркома и велел мисс Ханди: - Позовите ко мне Джека Снида.

- Да, мистер Мастерс.

- Обращаясь к признанному источнику, - начал Брандис, - мы обнаруживаем следующий поэтический перевод с латыни. Кхм, - он смущенно откашлялся и громко продекламировал:

С нами не может ничто приключиться по нашей кончине
И никаких ощущений у нас не пробудится больше,
Даже коль море с землей и с морями смешается небо. (1)

- Я знаю текст, - оборвал его Мастерс, уязвленный менторским тоном ученого.

- Эти строки, - продолжал Брандис, - отсутствуют в вашем издании. Они оказались, бог знает как, подменены на следующие… Вы позволите? – взяв роскошный меховой экземпляр «Обелиска», он нашел нужную страницу и прочел:

С нами не может ничто приключиться по нашей кончине,
Путь свой пройдя, человек обретет сокровенное знанье:
Жизнь на земле лишь пролог, впереди ждет нас вечная нега.

Брандис обжег Мастерса взглядом и громко захлопнул меховую книгу.

- Самое досадное, - произнес он, - что данный фрагмент заключает в себе посыл, диаметрально противоречащий всей поэме. Откуда он взялся? Кто-то ведь сочинил его. Драйден здесь ни при чем, Лукреций тоже, - он уставился на Мастерса, как будто тот самолично подделал стихи.

В дверях появился выпускающий редактор «Обелиска» Джек Снид.

- Мистер Брандис прав, - признал он с порога. – И это не единственное искажение оригинала – их не меньше тридцати. Как только посыпались письма с жалобами, я перелопатил всю поэму. Теперь я начал проверку остальных наших изданий из осеннего каталога, - он замялся, - и нашел неточности еще в семи произведениях.

- Вы были последним из редакторов, кто вычитывал текст до ухода в набор. В нём тогда были ошибки?

- Не единой, - ответил Снид. – Я также лично проверял корректурные оттиски – тоже чисто. Изменения появились, когда тираж уже переплели. В голове не укладывается, правда? Если точнее, когда переплели последний экземпляр мехом ваба. С книгами в обычных обложках все в порядке.

Мастерс заморгал:

- Но раз они из одного тиража, то, стало быть, печатались вместе. Мы вообще изначально не планировали выпускать эксклюзивные фолианты. Такой вариант пришел нам в голову в последнюю минуту, и тогда маркетологи предложили издать половину томов в дорогих обложках из вабьего меха.

- Мне кажется, - отозвался Джек Снид, - нам предстоит тщательнейшим образом изучить свойства меха марсианского ваба.

Спустя час обессиленный Мастерс в сопровождении Джека Снида сидел напротив Лютера Саперштейна, торгового агента меходобывающей компании «Первый сорт». Именно здесь «Обелиск» закупил вабьи шкуры для переплетов.

- Прежде всего, - по-деловому отрывисто начал Мастерс, - что представляет собой вабий мех, который вы нам продали?

- Самый простой ответ на ваш вопрос – это мех животного под названием марсианский ваб, - ответил Саперштейн. - Понимаю, господа, не бог весть какое объяснение, но, по крайней мере, мы можем принять его за точку отсчета, из которой мы будем выводить более серьезные умозаключения. Чтобы вам было понятнее, давайте я сначала расскажу вам пару слов о самих вабах. Их мех необычайно высоко ценится по многим причинам. Одна из них – он чрезвычайно редкий, потому что вабы чрезвычайно редко умирают. То есть, убить ваба практически невозможно, в том числе больного и старого. Но даже если его удалось умертвить, шкура убитого животного живет своей жизнью. Более того, она передает свое уникальное свойство предметам интерьера или, как в вашем случае, переплетам бесценных книг, которым уготовано выдержать испытание временем.

Мастерс вздохнул и безразлично уставился в окно, краем уха слушая объяснения Саперштейна. Помрачневший редактор сидел рядом и что-то царапал в блокноте.

- Шкуры, которые поставили вам, - продолжал Саперштейн, - когда вы обратились в нашу компанию… Да, не забудьте, именно вы обратились к нам, а не наоборот. Так вот, они были отборного качества, лучшие из тех, что есть в наличии. Живые вабьи шкуры отличаются особым внутренним блеском, такого не встретишь больше ни на Марсе, ни на Терре. Порванная или поцарапанная, шкура срастётся сама. Со временем её ворс сделается гуще, так что обложки сочинений станут еще роскошнее, и спрос на них вырастет. Через десять лет качество вабьего меха…

- Выходит, шкура еще живая, - вмешался Снид. – Занятно. И вабы, по-вашему, ухитряются избежать смерти, - он кинул взгляд на Мастерса. – Все до единого исправления в наших книгах касаются бессмертия. Характерный пример – поэма Лукреция. В оригинале говорилось, что человек не вечен и после смерти не помнит своего земного существования. Однако исправленный текст заверяет, что за нынешней жизнью нас ждёт еще одна. По сути, вся философия Лукреция ставиться с ног на голову. Вы ведь понимаете, что происходит? Треклятый ваб подменяет взгляды разных авторов своими собственными. Теперь все ясно.

Он замолк и снова уткнулся в блокнот.

- Как может шкура, - разгорячился Мастерс, - пусть хоть тысячу раз бессмертная, влиять на содержание произведений? Текст уже отпечатан, страницы разрезаны, блоки склеены и сшиты. Безумие какое-то! Я даже готов поверить, что чертова обложка и впрямь живая. Но чем же она тогда питается? – он глянул на Саперштейна.

- Мельчайшими частицами органики, находящимися в атмосфере, - любезно объяснил тот.

Мастерс вскочил:

- Идём отсюда. Белиберда какая-то!

- Она вдыхает частицы через поры, - веско заявил Саперштейн. В его голосе слышался упрек.

Джек Снид, в отличие от босса, не спешил уходить. Не поднимая глаз от записей, он задумчиво произнес:

- Некоторые изменения просто поразительны. Иногда они полностью меняют смысл целых глав, как в случае с Лукрецием; а кое-где, если книга больше соотносится с доктриной о вечной жизни, правки (если так можно выразиться) гораздо менее заметны, почти неуловимы. Вопрос в другом: что перед нами? Личное мнение отдельно взятой формы жизни? Или ваб знает наверняка? Взять того же Лукреция. Его поэма великолепна, выразительна и интересна – с литературной точки зрения. Но концепция автора вполне может быть ошибочной, откуда мне знать. Мое дело – редактировать книги, а не писать их. Хороший редактор никогда не станет навязывать читателю свое видение, используя для этой цели чужой текст. Однако, ваб, а точнее оставшаяся от него шкура, именно так и поступает, - закончил он.

- Расскажите, а насколько значимы исправления? – поинтересовался Саперштейн.

- С поэтической точки зрения? Или с философской? Поэтически, а точнее стилистически ваб ничего не прибавляет и не отнимает. Его строки настолько вписываются в исходный текст, что, не зная оригинала, подмены не заметишь, - он помолчал: - Не сразу найдешь, где пишет шкура.

- Я имел в виду философский подтекст.

- Из книги в книгу одно и то же послание, снова и снова: смерти нет. Мы лишь засыпаем, а просыпаемся уже в лучшей жизни. Изменения в поэме Лукреция довольно показательны – остальные тексты можно даже не читать.

- Интересно, что будет, если обернуть вабьим мехом Библию? – задумчиво проговорил Мастерс.

- Я уже попробовал, - ответил Снид.

- И что?

- У меня, конечно, не было времени читать ее целиком. Я только успел просмотреть послание Павла к коринфянам – ваб внес одно-единственное исправление. Стих, который начинается словами «Говорю вам тайну…» (2) набран заглавными буквами. А строки «Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?» (3) повторяются десять раз подряд и тоже заглавными. Очевидно, ваб полностью разделяет мнение библии, она соотносится с его собственной философией, а точнее теологией, - он осторожно продолжил: - Ведь по сути, перед нами теологический диспут… между читающим обществом и шкурой марсианского животного, которое выглядит как смесь коровы с боровом. Парадокс.

Он снова углубился в записи.

Воцарилось молчание, которое прервал Мастерс:

- Так значит, вы верите, что ваб знает о бессмертии наверняка? Вы утверждаете, что это может оказаться не просто мнением конкретного животного, которому удалось избежать смерти, а правдой.

- Мне кажется, что вабу не просто удалось избежать смерти. Он переживает именно то, что проповедует. Судите сами: его убили, сняли шкуру, обернули ей книги, а он по-прежнему жив и тем самым попирает смерть. Он вечен. Он воскрес в новой - для него лучшей - жизни. Нет, перед нами не просто мнение отдельного вида. Перед нами существо, которое уже испытало то, в чем мы еще сомневаемся. Конечно, он знает наверняка. Он живое подтверждение собственной доктрины. Доказательства налицо – и я склонен верить им.

- Может быть, его и ждет вечная жизнь, - возразил Мастерс, - но кто сказал, что это относится и к нам? Мистер Саперштейн упоминал, что ваб уникальное животное. Шкуры других жизненных форм, с Марса ли, с Терры или Луны, не живут своей жизнью и не питаются микроскопическими частицами органики, вдыхая их из атмосферы. Только потому, что он способен…

- Жаль, что шкура не может нам ничего рассказать, - вздохнул Саперштейн. – Мы не раз пытались поговорить с ней с тех самых пор, как заметили ее способность жить после смерти, но так и не нашли способа.

- А мы в «Обелиске», выходит, нашли, - ответил Снид. – По правде говоря, я уже провел небольшой эксперимент. Я велел напечатать книгу, состоящую из одного единственного предложения: «Ваб не похож на другие существа тем, что он бессмертен». Затем я заказал переплет из вабьего меха. Текст изменился – вот смотрите! – он протянул Мастерсу симпатичную тоненькую книжечку: - Прочтите, что в ней сейчас.

- «Ваб похож на другие существа тем, что он бессмертен».

Он вернул томик Сниду:
- Ну и что? Не так уж много он исправил – просто стер две буквы: «не».

- Но ведь это кардинальным образом изменило смысл высказывания! Нам ответили из потустороннего мира, если так можно выразиться. Посмотрим правде в глаза – вабья шкура мертва, так как умер тот ваб, с которого ее сняли. Черт побери, да у нас в руках фактически неопровержимое доказательство существования разумной загробной жизни!

- Есть только одно «но», - замялся Саперштейн. – Не хотел говорить… Я даже не уверен, имеет ли это какое-то отношение к нашей истории. Дело в том, что марсианский ваб, при всей своей необъяснимой и даже уникальной живучести, с интеллектуальной точки зрения довольно глупое животное. Мозг опоссума с Терры, например, в три раза меньше мозга кошки. Так вот, мозг ваба в пять раз меньше мозга опоссума, - мрачно закончил он.

- Что ж, - отозвался Снид, - Библия учит нас, что «будут последние первыми». Будем надеяться, ваб как раз из их числа..

- А вы что, хотите жить вечно? – взглянул на него Мастерс.

- Конечно! – воскликнул Снид. – Все хотят.

- Я нет, - уверенно возразил Мастерс. – У меня и в этой жизни достаточно забот. И уж точно я не хотел бы стать после смерти книжной обложкой или каким-нибудь еще предметом, - однако в глубине души у него уже зарождались совершенно противоположные мысли.

- Мне кажется, такая жизнь как раз в духе ваба, - согласился Саперштейн. – Быть книжной обложкой: лениво лежать на полке из года в год, вдыхая частицы органики из воздуха. Предаваться раздумьям. Или что там вабы обычно делают после смерти.

- Углубляются в теологические вопросы, - напомнил Снид, - и проповедуют.

Он повернулся к начальнику:

- Я так понимаю, мы больше не будем переплетать книги в вабий мех?

- Для продажи не будем, – кивнул Мастерс. Однако, он никак не мог избавиться от ощущения, что какую-то выгоду можно извлечь: – Мне все же интересно, может ли мех передавать предмету свою необычайную живучесть. Например, оконным портьерам. Или, скажем, обивке автомобилётов – чтобы предотвратить смертельные случаи при аварии. Или подкладке шлемов для боевой армии и бейсболистов, - возможности разворачивались небывалые. Правда, пока не совсем ясные. Надо все хорошенько обдумать, спокойно, не торопясь.

- Как бы то ни было, - вернулся к первоначальному разговору Саперштейн, - моя фирма вынуждена отказать вам в компенсации. Характеристики вабьего меха известны и полностью описаны в брошюре, выпущенной нами в начале года. Мы категорично заявляем, что…

- Ладно, спишем в убытки, - с досадой отмахнулся Мастерс. – Идём, - обратился он к Сниду. – Значит, вы уверены, что все тридцать с лишним вабьих исправлений описывают счастье загробной жизни?

- Именно так. «Жизнь на земле лишь пролог, впереди ждет нас вечная нега». Эта строка из «Природы вещей» подводит итог.

- «Нега», - кивнул Мастерс, - вообще-то мы не на Земле, а на Марсе. Но я уверен, разницы нет. Жизнь есть жизнь, где бы она ни была, - он задумался еще глубже. – Мне кажется, можно сколько угодно абстрактно говорить о загробном существовании. Люди только этим и занимаются уже пятьдесят тысяч лет. Лукреций писал о том же двадцать столетий назад. Меня же больше интересует не общая философская картина, а конкретный случай бессмертия вабьей шкуры, - он снова повернулся к Сниду: - Какие еще книги вы переплели мехом?

- «Век разума» Томаса Пейна, - прочел редактор из списка.

- И что?

- Двести шестьдесят семь пустых страниц. А в середине всего одно слово: «Буэ!»

- Дальше.

- Энциклопедия «Британника». Он не исправил ничего конкретно, зато добавил целые статьи. Касаемо души, реинкарнации, ада, проклятия, греха, бессмертия. Весь двадцатичетырёхтомник получил религиозную окраску, - он поднял глаза: - Продолжать?

- Конечно, - отозвался Мастерс, одновременно слушая и размышляя.

- «Сумма Теологии» Фомы Аквинского. Текст остался нетронутым, но, то и дело, попадается библейский стих: «Буква убивает, а дух животворит» (4). «Затерянный горизонт» Джеймса Хилтона. Шангри-ла превратилась в загробное видение, которое…

- Достаточно, - прервал его Мастерс, - идея понятна. Теперь вопрос в том, как нам поступить с мехом. Книги им, конечно, переплетать мы больше не будем; по крайней мере, те, с которыми ваб не согласен.

Однако, у него в голове уже оформилась идея, как может использовать мех, в личных целях. Что бы вабий мех не творил с книгами и в книгах, польза от него могла быть куда существенней.

Скорей бы добраться до телефона.

Снид тем временем продолжал:
- Особый интерес представляет его реакция на сборник статей по психоанализу известнейших фрейдистов нашего времени. Он не тронул ни одной статьи, но в конце каждой приписал одну и ту же фразу: «Терапевт, сперва излечи себя». Юморист, не находите?

- Угу, - ответил главред, не переставая думать о важнейшем телефонном звонке, который ему предстояло сделать.

Вернувшись в издательство, Мастерс первым делом провел небольшой опыт. Нужно было убедиться, что его идея сработает. Он взял любимую чайную пару из коллекции тонкостенного английского фарфора и аккуратно обернул ее вабьим мехом. Затем, помедлив, собрался с духом, положил сверток на пол и, что было сил, наступил на него.

Фарфор даже не хрустнул. По крайней мере, по ощущениям.

Он развернул мех и внимательно рассмотрел желтую чашку. Его догадка подтвердилась – предмет, завернутый в вабий мех невозможно уничтожить.

Мастерс с довольным видом уселся в кресло, чтобы еще раз обдумать происходящее. Хрупкий, недолговечный предмет стал неуязвимым, стоило обернуть его в шкуру ваба. Значит, утверждения ваба о вечной жизни были не пустым звуком. Именно на такой итог и рассчитывал Мастерс.

Он поднял трубку и набрал номер своего адвоката.

- Я по поводу завещания, - сказал он. – Того, что я составил пару месяцев назад. Хочу внести еще один пункт.

- Да, мистер Мастерс, - с готовностью отозвался адвокат, - слушаю.

- Небольшое дополнение, - промурлыкал Мастерс, - касаемо гроба. Обязательным условием для моих наследников будет выстелить мой гроб – сверху, снизу и со всех сторон – вабьим мехом. Поставщик – компания «Первый сорт». Хочу отправиться к создателю облаченным в вабий мех. Произвести впечатление, так сказать, - он беспечно хохотнул, но в голосе слышались совсем не шуточные нотки, и чуткий адвокат их уловил.

- Как пожелаете, - ответил он.

- И вам бы я посоветовал сделать то же самое, - добавил Мастерс.

- Зачем?

- Загляните в домашний медицинский справочник, который мы выпускаем в следующем месяце. Только обязательно достаньте экземпляр на вабьем меху. Они будут несколько отличаться от обычных.

Он снова подумал о гробе, отделанном шкурами ваба. Как он будет лежать в нем глубоко под землей, а живой мех расти, расти. Интересно, какой будет его копия, исправленная отборным вабьим мехом.

Особенно по прошествии нескольких столетий.



1. Перевод Ф.А. Петровского.
2. 1-е послание коринфянам 15:51
3. 1-е послание коринфянам 15:55
4. 2-е послание коринфянам 3:6