Под вечной обложкой

Президент издательства «Обелиск Букс», пожилой и раздражительный человек, сердито говорил:

- Не хочу я с ним встречаться, мисс Хэнди. Книга уже напечатана, и если в тексте есть ошибка, ее теперь все равно не исправить.

- Но, мистер Мастерс, - попыталась возразить мисс Хэнди, - ведь ошибка такая значительная, сэр. Если он прав, конечно. Мистер Брандис утверждает, что целая глава…

- Я читал его письмо. И разговаривал с ним по видофону. Мне известно, что он утверждает.

Мастерс подошел к окну своего кабинета и скользнул мрачным взглядом по безводной, изрытой кратерами поверхности Марса, многие десятилетия нагонявшей на него тоску. «Отпечатаны и переплетены пять тысяч экземпляров, - думал он. - Из них половина - в обложке из шкуры марсианского ваба, самого роскошного, самого дорогого материала, какой только можно было здесь найти. Тираж и так становится убыточным, а теперь еще и это».

Один экземпляр книги лежал на его столе. Лукреций, «О природе вещей», в благородном и возвышенном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс гневно перелистал хрусткие белые страницы. Кто бы мог подумать, что на Марсе найдутся люди, настолько хорошо знакомые с таким древним текстом? А ведь человек, который сейчас сидит в приёмной, - лишь один из восьми, кто написал или позвонил в «Обелиск Букс» по поводу спорного отрывка.

Спорного? Собственно, спорить тут не о чем. Восемь местных латинистов, к сожалению, абсолютно правы. Только вот как бы сделать так, чтобы они отцепились, наконец, от издательства, и чтобы они вообще выкинули из головы и издание «Обелиска», и этот злосчастный отрывок?

Мастерс вернулся к столу, ткнул пальцем в кнопку интеркома и сказал секретарше: «Ладно, впустите его». Иначе этот тип не уйдет никогда, так и будет торчать в офисе. Эти латинисты, они почти все такие. Похоже, изучение латыни здорово развивает усидчивость.

Дверь открылась, и в проеме появился высокий седовласый человек в старомодных очках, какие раньше носили на Терре, с кожаным портфелем в руке.

- Благодарю вас, мистер Мастерс, - сказал он, заходя в кабинет. - Позвольте объяснить вам, сэр, почему моя организация считает ошибки, подобные этой, такими значительными.

Не дожидаясь приглашения, он уселся у стола и деловито вжикнул молнией портфеля.

- Планета наша, как-никак, является колонией, - начал он. - Все наши духовные ценности, наша мораль, наши обычаи и памятники материальной культуры родом с Терры. Самый факт того, что вы напечатали эту книгу, ВАСИСДАС расценивает как...

- ВАСИСДАС? - произнес Мастерс неприязненно. Об организации с таким названием он слышал впервые, но ему сразу же стало ясно, кто это такие. Наверняка один из тех многочисленных кружков, в которые сбиваются вот такие вот бдительные чудики, чтобы маниакально штудировать все, что печатается здесь на Марсе или прибывает с Терры.

- Всемирная ассоциация специалистов-историков, следящих за достоверностью артефактов сообща, - расшифровал Брандис. - У меня с собой имеется аутентичное и корректное террианское издание «О природе вещей», тоже в переводе Драйдена, как и ваше местное.

Слово «местное» прозвучало из уст Брандиса так, словно речь шла о чем-то недостойном и второсортном. Как будто, мелькнуло в голове у Мастерса, «Обелиск Букс» делает нечто предосудительное, вообще печатая книги.

- Давайте обсудим эти неаутентичные вставки. Вам следует сперва внимательно изучить мой экземпляр, - Брандис раскрыл очень старую, засаленную книгу и положил ее на стол, - в котором текст напечатан корректно. А затем, сэр, экземпляр книги, выпущенной вашим издательством, то же самое место, - рядом с маленькой древней книжицей синего цвета он положил красивый том в шкуре ваба, выпущенный «Обелиском».

- Минутку. Я позову нашего редактора, - Мастерс нажал на кнопку интеркома и сказал мисс Хэнди:

- Попросите Джека Снида ко мне зайти.

- Хорошо, мистер Мастерс.

- В аутентичном издании интерпретация латинской метрики такова. К-хм, - смущенно откашлявшись, Брандис продекламировал:

Когда нас не станет, не станет ни скорби, ни боли,
И никаких ощущений у нас не пробудится боле.
Пусть земли растают в морях, океаны смешаются с небом,
Напрасны, бессмысленны наши тревоги об этом.

- Я знаю этот отрывок, - резко бросил уязвленный Мастерс. Еще не хватало, чтобы этот тип ему тут лекции читал.

- Данный катрен, - продолжал Брандис, - отсутствует в вашем издании, а на его месте находится другой, подложный катрен, бог весть кем выдуманный. Позвольте…

Он взял со стола роскошный фолиант в обложке из вабьего меха и провел пальцем по странице. Отыскав нужный отрывок, он зачитал и его:

Когда нас не станет, не станет ни скорби, ни боли,
С Землею повязанным, вам не осмыслить такое.
Пройдя путь земной, мы отнюдь не исчезнем навеки,
Продлится наш путь в бесконечном блаженстве и неге.

Брандис поднял на Мастерса негодующий взгляд и с шумом захлопнул книгу.

- Что самое возмутительное, - сказал он, - смысл данного катрена диаметрально противоположен посылу самой поэмы. Откуда этот текст вообще взялся? Кто-то же его написал? Драйден не писал такого, Лукреций - тоже, - он смерил Мастерса подозрительным взглядом, словно прикидывал, не его ли это рук дело.

Дверь кабинета открылась, и вошел Джек Снид, редактор издательства.

- Он прав, - безропотно признался начальнику Снид. - И это лишь одно изменение из тридцати с чем-то. С тех пор, как начали приходить письма, я взял себе за правило регулярно посматривать весь текст Лукреция, от первой до последней страницы. Просматривал я и другие недавно выпущенные нами книги… Оказалось, что в некоторых из них тоже есть изменения, - добавил он хмуро.

- Вы последним вычитывали текст перед его отправкой в типографию. Тогда эти ошибки были? - спросил Мастерс.

- Тогда точно не было, - ответил Снид. - И гранки я правил сам. Там тоже никаких ошибок не было. Изменения в тексте начали появляться только тогда, когда были переплетены последние экземпляры… если это значит хоть что-то. А точнее, тогда, когда из типографии вышли последние экземпляры в шкуре ваба с золотым тиснением. С обычными экземплярами, переплетенными в картон, все в порядке.

Мастерс растерянно заморгал.

- Но ведь это одно и то же издание. Через прессы они проходили вместе. Изначально мы даже и не планировали выпускать Лукреция в дорогом эксклюзивном переплете. Мы стали это обсуждать уже в последнюю минуту, и тогда коммерческий отдел предложил половину тиража переплести в шкуру ваба.

- Думаю, - сказал Джек Снид, - назревает необходимость тщательно изучить свойства шкур марсианского ваба.



Час спустя старый Мастерс сидел вместе с редактором Джеком Снидом напротив Лютера Саперштейна, торгового представителя меховой компании «Безупречность, Инк.». От них «Обелиск Букс» и получил те шкуры, которые пошли на переплеты.

- Прежде всего, - начал Мастерс деловым тоном, - что это за мех - мех ваба?

- В общем-то, - сказал Саперштейн, - если отвечать на вопрос так, как он был поставлен, это мех марсианского ваба. Я понимаю, джентльмены, это пока вам мало что дает, но, по крайней мере, это тот постулат, относительного которого все мы можем согласиться, и та отправная точка, от которой мы можем начать выстраивать нечто более содержательное. Чтобы быть вам более полезным, позвольте, я расскажу подробнее о природе этого животного. Мех его ценится так высоко потому, что, помимо многих других причин, он является редкостью. Редкостью же он является в силу того, что вабы очень редко умирают. Дело в том, что ваба практически невозможно убить, даже старого или больного. Но даже если ваба убить, вабья шкура остается живой. Это свойство придает уникальную ценность предметам домашнего декора, или, как в вашем случае, долговечной обложке, в какой и должны выпускаться особо ценные книги.

Пока Саперштейн говорил, монотонно и нудно, Мастерс вздыхал и тоскливо смотрел в окно. Сидящий позади Мастерса редактор делал краткие заметки в блокноте; выражение его молодого, обычно энергичного лица, было мрачным.

- Партия товара, которую мы вам поставили, - сказал Саперштейн, - когда вы к нам обратились - и хочу напомнить: это вы к нам обратились, а не мы к вам - состояла из тщательно отобранных, самых качественных шкур из нашего огромного каталога. Блеск этого живого меха уникален, вам не найти ничего подобного ни на Марсе, ни дома, на Терре. Если вабью шкуру порвать или поцарапать, она восстановится сама. Ворс продолжает расти, с каждым месяцем становясь все более густым, так что обложки ваших книг будут становиться все более роскошными, а, следовательно, сами книги превратятся со временем в высоко ценимый раритет. Через десять лет густота и длина ворса…

Снид прервал его:

- Так получается, шкуры все еще живы. Любопытно. А вабы, вы говорите, настолько ловки, что их невозможно убить, - он бросил короткий взгляд на Мастерса. - Абсолютно каждое из тридцати с чем-то изменений в текстах наших книг имеет отношение к бессмертию. Переделки, обнаруженные в Лукреции, типичны. Исходный текст учит, что время человека ограничено, что даже если он и переживает свою смерть, это не имеет никакого значения, потому что у него все равно не останется воспоминаний о пребывании в этом мире. Далее, на месте этого текста появляется новый, подложный, и в нем с уверенностью говорится о будущей жизни, которая станет продолжением этой. Что идет, можно сказать, вразрез со всей философией Лукреция. Вы понимаете, что происходит? Эта чертова вабья философия искажает авторскую! Вот, от альфы до омеги, суть нашей проблемы.

Он умолк и снова принялся что-то строчить в своем блокноте.

- Но как может какая-то шкура, - взорвался Мастерс, - пусть даже и вечно живущая, воздействовать на содержание книги? Текст отпечатан, листы разрезаны, блок проклеен и сшит... Это просто в голове не укладывается... Даже если переплет, проклятый этот мех, и вправду живой. Хотя едва ли я в это поверю, - он посверлил взглядом Саперштейна. - И если он живой, то чем же он питается?

- Микрочастицами органики, которые присутствуют в воздухе, - любезным тоном ответил Саперштейн.

Поднявшись со стула, Мастерс бросил редактору:

- Идем отсюда. Бред какой-то.

- Шкура впитывает эти частицы через поры, - пояснил Саперштейн с достоинством, даже несколько снисходительно.

Джек Снид не встал вслед за начальником. Он перечитал свои записи и задумчиво проговорил:

- Некоторые из исправленных текстов весьма хороши. Смысл их варьируется от полностью противоположного смыслу исходного отрывка - и авторскому замыслу - как в случае с Лукрецием, до едва заметных, почти невидимых коррективов, если это слово здесь уместно, в текстах, более согласных с доктриной вечной жизни. Возникает вопрос: перед нами всего лишь мнение этой формы жизни, или вабы действительно что-то такое знают? Поэма Лукреция, к примеру, - замечательное, очень красивое и очень интересное произведение. С художественной точки зрения. Но с точки зрения философской, может быть, она и ошибочна. Я не знаю. Да это и не мое дело. Я лишь редактирую книги - я их не пишу. Хороший редактор не станет править авторский текст по собственному вкусу. Но именно это и делает ваб, точнее, снятая с убитого ваба шкура.

Снид замолчал.

- Интересно было бы узнать, добавил ли ваб что-нибудь по-настоящему ценное, - сказал Саперштейн.

- Вы имеете в виду - с точки зрения поэзии? Или философии? В поэтическом смысле его вставки не лучше, но и не хуже оригинала. Они вписаны в авторские тексты так искусно, что если раньше вы этих книг не читали, вы не отличите настоящий текст от поддельного, - Снид поразмыслил немного и вполголоса прибавил: - И не подумаешь, что такое могла написать какая-то шкура.

- Я имел в виду философскую точку зрения.

- В философском смысле он везде говорит об одном и том же. Смерти нет. Мы засыпаем, просыпаемся - и обретаем лучшую жизнь. То, что он сделал с Лукрецием, типично и для других текстов. Если вы прочли исправленного Лукреция, считайте, вы прочли их все.

- А что, если в мех ваба переплести Библию? - задумчиво произнес Мастерс. - Интересный получился бы эксперимент…

- Я это уже сделал, - тут же сказал Снид.

- И что?

- Ну, у меня, конечно, не было времени перечитать всю Библию целиком, но я просмотрел послания Павла к коринфянам. Ваб изменил в них лишь одно: все буквы в пассаже, начинающемся словами Говорю вам тайну…», он сделал прописными. Да, и еще строку «Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?..» он повторил целых десять раз, причем огромными буквами. С этими строками наш ваб, похоже, согласен. Очевидно, это и его собственная философия, или, скорее, теология, - Снид задумался, а затем проговорил, тщательно выбирая каждое слово: - Получился своего рода теологический диспут… между читателем и шкурой марсианского животного, похожего на помесь кабана и коровы. Странно это как-то.

Он вновь углубился в свои записи.

После небольшой паузы Мастерс спросил его:

- Вот вы говорите, что это может быть лишь мнением единственного вида животных, которому удается избегать смерти, а может оказаться правдой для всех живых существ. Верите ли вы сами в то, что вабы располагают некоей скрытой от нас информацией?

- Я рассуждаю так. Ваб не просто знает, как избежать смерти, он и в самом деле осуществил то, о чем проповедует. Он убит, его шкура, все еще живая, снята с него и превращена в обложки книг, но он все-таки жив. Он победил смерть и продолжает свое, теперь уже посмертное, существование, каковое, по-видимому, расценивает как высшее благо. Перед нами не просто местная фауна, имеющая собственное мнение. Вабы осуществили то, в чем мы, люди, до сих пор сомневаемся. Разумеется, они знают. Они сами – живое подтверждение своей доктрины. Факты подтверждают это. Короче, я склонен верить.

- Возможно, существование вабов и не прерывается их смертью, но это не обязательно означает, что то же самое верно для всех остальных, - возразил Мастерс, - Вабы, как поведал нам мистер Саперштейн, уникальны в своем роде. Шкура никакого другого существа, марсианского, лунного или террианского, не продолжает жить, питаясь микрочастицами из воздуха. То, что на это способны вабы, не означает…

- Жаль, что со шкурами нельзя пообщаться, - подал голос Саперштейн. – Мы пытались, здесь, в «Безупречности», с тех пор, как впервые заметили факт его посмертной активности, но нам так и не удалось придумать, как это сделать.

- А нам в «Обелиске» удалось, - сказал Снид, - Я провел такой эксперимент. Взял лист бумаги и напечатал на нем единственную строку: «Ваб отличается от любого другого живого существа тем, что он бессмертен». Вклеил его в меховую обложку и через некоторое время заглянул. Текст изменился. Вот, смотрите.

Он передал Мастерсу тоненькую, но аккуратно выполненную книжку.

- Прочтите то, что там написано теперь.

Мастерс прочел вслух:

- «Ваб не отличается от любого другого живого существа тем, что он бессмертен».

Возвращая книжку Сниду, он заметил:

- Ну, он всего лишь добавил «не». Две буквы. Не такое уж большое изменение.

- Но как изменился смысл! - воскликнул Снид. – Это же настоящая сенсация! Ответ-то получен, можно сказать, из могилы. Вы подумайте, ведь мех ваба фактически мертв, так как мертво животное, которое его отрастило. Ответ от него, таким образом, становится практически бесспорным подтверждением существования сознательной жизни после смерти.

- Есть еще кое-что, - поколебавшись, заговорил Саперштейн, - не хотелось мне поднимать эту тему… Не знаю, какое значение это может иметь, но марсианский ваб, несмотря на всю его необыкновенную и даже чудесную живучесть, в интеллектуальном плане, должно быть, очень глупое существо. Объем мозга террианского опоссума, к примеру, составляет одну треть объема кошачьего мозга. А мозг ваба равен лишь одной пятой мозга опоссума.

Он хмуро посмотрел на собеседников.

- Что ж, - заметил Снид, – в Библии говорится: «И последние станут первыми». Возможно, наш слаборазвитый ваб подпадает под эту категорию. Будем надеяться на то.

Мастерс с любопытством взглянул на Снида:

- А вы хотели бы жить вечно?

- Конечно. Кто же этого не хочет?

- Я не хочу, - решительно заявил Мастерс. - Я слишком устал от всевозможных проблем. Менее всего мне хотелось бы существовать в качестве книжной обложки… да и в любом другом качестве тоже, нет разницы…

Но в глубине души от уже начал в этом сомневаться. Разница есть. Большая, вообще-то, разница.

- Похоже, такое существование больше по вкусу вабам, - согласился Саперштейн. - Быть обложкой книги, лежать себе на полочке, впитывая органику из воздуха. И, вероятно, размышляя о чем-нибудь. Или чем они там занимаются после смерти.

- Думают о теологии, - сказал Снид, - проповедуют свои взгляды.

Он обратился к боссу:

- Я так понимаю, для переплетов шкуру ваба мы больше не используем.

- Не для торговых целей, по крайней мере, - кивнул Мастерс. - Не для продажи. Но…

Он никак не мог избавиться от мысли, что для этих шкур должна существовать какая-то иная область использования.

- Интересно, - сказал он, - передает ли мех ваба тот же высокий уровень фактора выживаемости всему тому, что из него производят. Скажем, оконным гардинам. Или обшивке салона аэромобилей. Может, это позволит ликвидировать смертность в аэрокатастрофах. Или, например, из него можно делать внутреннюю обивку армейских касок. И бейсбольных шлемов.

Возможности казались ему необъятными… но пока неопределенными. Надо бы обдумать все хорошенько, а для этого нужно время.

В любом случае, - заговорил Саперштейн, - наша фирма отказывается возмещать какой-либо ущерб. Информация о свойствах вабьего меха была общедоступна, она детально изложена в брошюре, которую мы публиковали ранее в этом году. Мы категорически заявляем…

- Ладно, ладно, это наша потеря, - раздраженно отмахнулся Мастерс. – Можете не продолжать.

Он повернулся к Сниду:

- И что, во всех тридцати с чем-то измененных им отрывках, ваб определенно утверждает, что жизнь после смерти приносит удовольствие?

- Совершенно определенно. «Пройдя путь земной, мы отнюдь не исчезнем навеки, продлится наш путь в бесконечном блаженстве и неге». Все суммируют эти две строки, которые он впихнул в текст «Природы вещей». Очевидно, вабы своей загробной жизнью довольны.

- В блаженстве и неге - эхом повторил Мастерс, кивая головой. – Конечно, путь наш нельзя назвать земным, он, строго говоря, марсианский, но, наверное, это неважно. Полагаю, ваб имел в виду саму жизнь, где бы мы ее не проживали.

Он еще раз, уже более подробно, обдумал свой план и задумчиво проговорил.

– Вы знаете, одно дело абстрактно рассуждать о «жизни поле смерти». Человечество этим занимается вот уже пятьдесят тысяч лет. Лукреций, в частности, писал об этом еще две тысячи лет назад. Лично меня больше занимает не общая философская концепция, а конкретный факт бессмертия вабьей шкуры… Скажите, Снид, а какие еще книги вы переплетали в этот мех?

- «Век разума» Томаса Пэйна, - ответил Снид, заглянув в свой список.

- И каков результат?

- Двести шестьдесят семь опустевших страниц. А на последней странице, по центру, написано всего одно слово: «Фигня».

- Еще?

- Еще «Британнику». В тексте он, строго говоря, ничего не изменил, однако добавил несколько статей. О душе, о переселении душ, о бессмертии, грехе, аде и вечных муках. Все двадцать четыре тома приобрели религиозную окраску, – он поднял глаза от блокнота. – Продолжать?

- Конечно, - ответил Мастерс, не прерывая своих размышлений.

- В «Сумме Теологии» Фомы Аквинского текст он тоже не тронул, зато периодически вставлял слова из Библии: «Буква убивает, а дух животворит». Одну и ту же строку, вновь и вновь. Еще «Затерянный горизонт» Джеймса Хилтона. Шангри-Ла оказывается, была предвидением загробной жизни, которой…

- Достаточно, - сказал Мастерс, - Общее представление мы получили. Вопрос в том, что нам теперь со всем этим делать? Очевидно, что мы не можем больше переплетать в него книги. Те, по крайней мере, с которыми он не согласен.

Но на самом деле Мастерс уже придумал, что делать с этим материалом. Он нашел ему применение намного более личное и гораздо более важное, чем то, что мех ваба мог сделать с книгами или для книг… или для любого другого неодушевленного объекта.

Как только он доберется до телефона…

- Отдельный интерес представляет его реакция на собрание работ по психоанализу некоторых из величайших фрейдистов нашего времени. Ни в одной статье не изменено ни слова, но после каждой дописана одна и та же фраза, - Снид хохотнул: – «Врач! Исцели самого себя!». Как видите, у него и чувство юмора имеется.

- М-мг, - кивнул Мастерс, продолжая думать о телефоне и об одном жизненно важном звонке, который он намеревался сделать.



Вернувшись в свой кабинет в «Обелиск Букс», Мастерс провел небольшой эксперимент, чтобы проверить, верна ли его догадка. Он осторожно завернул в вабью шкуру желтые чашку и блюдце, любимые предметы своей коллекции костяного фарфора «Роял Альберт». Затем, после долгих сомнений и многих колебаний, наконец, решился. Он положил сверток на пол и со всей силы топнул по нему ногой.

Фарфор не разбился. Кажется.

Мастерс развернул сверток и осмотрел чашку. Да, действительно: завернутый в живую шкуру ваба хрупкий фарфор оказался устойчивым к какому-либо повреждению.

Удовлетворенный результатом, он устало опустился на стул и в последний раз все обдумал. Оболочка из вабьего меха делала стойким даже такой непрочный предмет. Значит, доктрина ваба о бессмертии работала на практике… в точности так, как он предполагал.

Он снял трубку и набрал номер.

- Я по поводу своего последнего завещания, - сказал он, когда его нотариус ответил на другом конце линии. – Того, что я сделал пару месяцев назад. Хочу добавить еще одно условие.

- Да, мистер Мастерс, - бодро откликнулся нотариус. - Записываю.

- Коротенький пунктик, - промурлыкал Мастерс. – О гробе. Я желаю, чтобы мои наследники заказали для моего гроба внутреннюю обивку из меха ваба. Гроб выстелить полностью: дно, крышку и стенки. Мех купить у фирмы «Безупречность», - он изобразил беззаботный смешок и прибавил: - Хочу быть одетым в меха, когда предстану перед Создателем. Надеюсь произвести впечатление.

Тон его, однако, был предельно серьезным, и поверенный это почувствовал.

- Хорошо, раз такова ваша воля, - сказал он.

- Вам стоит сделать то же самое, - посоветовал Мастерс.

- Зачем?

- Вы сможете это узнать из домашнего медицинского справочника, который мы выпустим в следующем месяце. Только обязательно берите издание в меховой обложке. Оно будет отличаться от других.

Мастерс представил себе картину: глубоко под поверхностью Марса он покоится в выстеленном мехом гробу, а живой ворс все растет, растет…

Любопытно было бы взглянуть на версию собственного тела, созданную этим саваном из вабьих шкур.

Особенно через несколько столетий.

----------------------------------------------------------------------------------------------

Примечания:

Джон Драйден (1631-1700) английский поэт, критик, драматург, переводчик. Поэму Лукреция «De Rerum Natura» Драйден перевел не полностью, к тому же несколько переиначив смысл – как полагают, чтобы приблизить языческого поэта к христианскому читателю.

…от альфы до омеги… - «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь…» (Откровения Иоанна Богослова 1:8). Выражение «от альфы до омеги» (т. е. от первой до последней буквы греческого алфавита) означает «от и до, всё полностью».

…послания Павла к коринфянам. – «Послания к Коринфянам святого апостола Павла», книги Нового Завета.

«Говорю вам тайну…» - «Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся вдруг, во мгновение ока, при последней трубе; ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся». 1-е послание к Коринфянам, 15:51-52.

«Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?..» - «Когда же тленное это облечется в нетление и смертное это облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: «поглощена смерть победой». Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?». 1-е послание к Коринфянам, 15:54-55.

«И последние станут первыми» - «Но многие, кто сейчас первые, станут последними, а последние — первыми». Библия, Мф., 19: 30.

«Век разума» - философский трактат (1794) англо-американского писателя Томаса Пейна (1737-1809), критикующий Библию и церковь. В частности, в трактате высмеивается миф о существовании потустороннего мира.

…«Британнику». – Энциклопедия «Британника» это наиболее полная и старейшая (первое издание 1768—1771) универсальная энциклопедия на английском языке. Любопытно, что энциклопедия состояла из 24 томов в период от 1933 г. до 1973 г (год издания рассказа Ф. Дика 1968). С 1985 г выпускается 15-е издание в 32 томах.

«Сумма Теологии» – трактат (1265-1274) Фомы Аквинского (1225-1274), итальянского философа и теолога. В «Сумме» изложены знаменитые пять доказательств существования Бога. Трактат известен также тем, что связывает христианское вероучение с философией Аристотеля.

«Буква убивает, а дух животворит» - «Он дал нам способность быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа, потому что буква убивает, а дух животворит». 2-е послание к Коринфянам, 3:6.

«Врач! Исцели самого себя» - «Он сказал им: конечно, вы скажете Мне присловие: врач! исцели Самого Себя». Библия, Лк., 4:23.

«Затерянный горизонт» - роман (1933) английского писателя Джеймса Хилтона (1900-1954). Герои романа попадают в тибетский монастырь Шангри-ла, затерянный в горах райский уголок. Невероятное плодородие этого места и наличие золотоносной жизни обеспечивают обитателям безбедное существование. Монахи проводят время в поисках знаний и занятиях искусством, глава монастыря открыл секрет долголетия и умеет предсказывать будущее, община из тысячи местных жителей, в которой царит мир и согласие, возделывает землю.
Выдуманное Хилтоном название Шангри-Ла вошло в обиход как синоним прекрасной утопии. Идея этого «рая на земле» основана на описании мифической страны Чанг-Шамбала, впервые упоминающейся в ранних буддийских писаниях.