Переплет

Филип К. Дик


– Не хочу я с ним разговаривать, – горячился Барни Мастерс, пожилой и раздражительный президент издания «Обелиск». – Нет, мисс Хэнди! Книга вышла, и если в тексте ошибка, то ее уже не исправить.

– Мистер Мастерс, но ведь это серьезная ошибка! Мистер Брэндис утверждает, что целая глава...

– Я читал его письмо. И по видеофону с ним разговаривал. Я в курсе дела.

Мастерс подошел к окну и угрюмо поглядел на сухую, изъеденную кратерами поверхность улицы, к которой привык за долгие годы жизни на Марсе. Он думал о тех пяти тысячах копий. Готовый тираж, две с половиной тысячи в эксклюзивном переплете. Из самого ценного материала на всей планете – уаброна. Натуральной кожи с густым бархатистым ворсом. «Столько денег потратили, – подумал он, – и вот тебе раз».

На столе лежал экземпляр книги. Это была поэма Лукреция «О природе вещей» в возвышенном переводе великого Джона Драйдена. Мастерс в сердцах перелистал книгу. Белые гладкие страницы тихо зашелестели. Ну кто бы мог подумать, что на Марсе найдутся знатоки древних текстов? Ведь кроме человека, сидящего сейчас в приемной, были еще семеро, которые писали и звонили в «Обелиск» по поводу какого-нибудь спорного отрывка...

Да и что там спорного – ни о каком споре речи быть не могло. Местные латинисты все до одного были правы. Его задача состояла только в том, чтобы выпроводить их без лишнего шума. Заставить навсегда забыть и об этом конфузе, и о том, что они вообще когда-либо брали в руки злополучное издание.

Ткнув кнопку интеркома, Мастерс сказал:

– Ладно, пустите его.

«Все равно этот тип просто так не уйдет, – подумал он. – Будет сидеть и ждать до последнего. Этим ученым терпения не занимать».

В дверях появился высокий седоволосый человек с портфелем в руке. На нем были старомодные очки, какие носят земляне.

– Благодарю вас, мистер Мастерс, – произнес вошедший. – Позвольте вам объяснить, почему наша организация придает столь большое значение такого рода ошибкам. – Он подсел к столу и проворно расстегнул портфель. – Что бы там ни говорили, но мы с вами живем на колониальной планете. Все наши ценности, обычаи и предметы обихода завезены сюда с Земли. Как считает ФИКВАМ...

– Кто? – не понял Мастерс.

– Федерация историков против корректировки и видоизменения артефактов на Марсе. ФИКВАМ, – повторил Брэндис.

«Этого еще не хватало, - процедил про себя Мастерс. – От таких запросто не отделаешься».

– Я принес с собой подлинное издание поэмы «О природе вещей». Выпущено на Земле, в переводе Драйдена, как и ваше местное. – Последнее слово Брэндис выговорил чуть ли не по слогам. В голосе его сквозило презрение.

«Как будто у нас не издательство, а сборище аферистов», – угрюмо подумал Мастерс.

Гость раскрыл перед ним истрепанную книгу в синеватой обложке, образчик земной полиграфии:

– Убедительно прошу взглянуть на отрывок из Книги третьей. Заметьте: в этом экземпляре искажений нет. А затем – на тот же отрывок из вашего издания. – Рядом с ветхой книжицей на столе появился увесистый том в уаброновом переплете с золотым тиснением.

Мастерс нажал на кнопку:

– Мисс Хэнди, Снида ко мне в офис. Немедленно.

– Из подлинного издания, – продолжал Брэндис, – цитирую стихотворный перевод с латинского. Он вежливо откашлялся и стал читать вслух:

В кончине грядет нам от скорби избавленье –
Небытия безмолвного покой и тленье.
Пусть суша с морем и моря сольются с небесами;
Стихии уж не властны более над нами.

– Я читал этот отрывок, – резко бросил Мастерс. Назидательный тон гостя начинал его раздражать.

– В вашей книге это четверостишие отсутствует. А на его месте – бог знает откуда! – появляется другое. Позвольте мне. – Брэндис взял в руки роскошный фолиант в уаброновом переплете и зачитал:

В кончине грядет нам от скорби избавленье
И мира дольнего нежданное забвенье.
Умершим ведомы морей глубины бесконечны;
Юдоль земная – путь ко благодати вечной.

Гость с шумом захлопнул книгу. Глаза его гневно сверкали.

– Больше всего возмущает то, что смысл данной строфы идет полностью вразрез с содержанием всего произведения. Откуда она здесь взялась? Кто ее написал? Не Драйден же – и уж точно не Лукреций! – Он смотрел на Мастерса с нескрываемым подозрением, как будто уже знал ответ на свой вопрос.

Дверь открылась, и вошел Джек Снид, редактор «Обелиска».

– Все это правда, – тихо признал он. – Таких исправлений в тексте около тридцати. Я перерыл всю книгу, как только стали приходить письма. Сейчас проверяю остальные издания в осеннем каталоге. – И, крякнув, добавил: – В них, кстати, тоже есть исправления...

– Вы делали последние корректуры перед отправкой оригинала в печать – в нем были неточности? – спросил Мастерс.

– Ни одной! Ни в оригинале, ни в оттисках – их я тоже сам лично корректировал. Знаю, что вам это покажется странным, но... исправления появляются уже в готовых экземплярах. Вернее, только в эксклюзивных копиях... Тех, что в уаброне с позолотой... А с остальными все в порядке.

Мастерс прищурился:

– Но ведь это одно и то же издание... Все экземпляры печатались вместе. Мы сначала вообще не собирались переплетать книги в уаброн – отдел продаж подкинул нам эту идею в последнюю минуту.

– В таком случае, – произнес редактор, – напрашивается вопрос: что же такое уаброн?


***

Через час старик-президент в сопровождении своего редактора уже сидел в офисе корпорации «Эталон», поставщика кожи и кожевенного сырья. Их принимал торговый агент Лютер Саперстейн. Мастерс сразу перешел к делу:

– Во-первых, объясните нам – что такое уаброн?

– С удовольствием, джентльмены. Уаброн – это ворсовая кожа, получаемая из шкур марсианского уаба. Но вас, как я понимаю, такое объяснение вряд ли устроит. Так что давайте примем его за аксиому, дабы продолжить наш разговор. Пожалуй, стоит рассказать вам о природе самого уаба. Его кожа ценится по разным причинам, но прежде всего из-за своей редкости. Уабы редко умирают. То есть, к примеру, убить уаба – даже старого или больного – практически невозможно. Но если животное все-таки умирает, то его шкура продолжает жить. Это делает ее уникальной находкой для дизайнеров интерьера – или таких фирм, как ваша, занимающихся изданием великих и бессмертных книг.

Мастерс вздохнул и уныло уставился в окно. Рядом сидел Снид и быстрым неразборчивым почерком делал заметки. Его молодое энергичное лицо было мрачным.

– Смею вам напомнить, – бубнил Саперстейн, – что мы вам свою продукцию не навязывали. Вы обратились к нам по собственной инициативе. Из всего нашего огромного ассортимента мы подобрали для вас самые качественные экземпляры. Эти шкурки излучают живой, неповторимый блеск – ни на Марсе, ни на Земле вы не найдете ничего похожего. Они обладают способностью к самозаживлению, а ворс на них со временем становится все гуще и длиннее. Обложки ваших книг будут постоянно расти в цене, пользоваться все большим спросом. Представьте себе, что лет через десять...

– Любопытно, – перебил его Снид. – Значит, шкура живая. А уаб ваш, значит, такой ловкач, что и убить-то его нельзя.

Он бросил Мастерсу быстрый взгляд.

– Дело в том, что все до единого исправления в наших книгах касаются вопроса о бессмертии. Лукреций – типичный тому пример. В его текстах излагается учение о том, что человек недолговечен. Даже если он переживает смерть, своего земного существования он все равно не помнит. У нас же откуда ни возьмись появляются строки, предвещающие загробную жизнь как продолжение жизни земной. Полное расхождение с философией Лукреция... Вы видите, что происходит? Чертова скотина накладывает свою философию поверх той, что проповедуют авторы книг! Вот вам и ответ. – Снид замолчал и уткнулся в свои записи.

– Но разве может шкура животного, – вскипел Мастерс, – смертная она или бессмертная, менять содержание книги? Если текст уже напечатан, страницы собраны и переплетены?! Это просто в голове не укладывается! – Он сердито уставился на Саперстейна. – И если проклятая шкура на самом деле еще жива, то чем же она, по-вашему, питается?

– Мельчайшими частицами пищи, подвешенными в воздухе.

– Мы уходим. – Мастерс поднялся. – Все это полная чепуха.

– Она вдыхает частицы через поры, – добавил Саперстейн с укоризной.

Снид внимательно изучал свои записи. Уходить он не торопился.

– Некоторые вставки довольно занимательны, – задумчиво сказал он. – Помимо тех, что полностью меняют текст оригинала и его значение, как у Лукреция, есть и менее явные, порой почти незаметные исправления. Они встречаются в текстах, созвучных с теорией бессмертия. Конечно, вполне может статься, что это не более чем личные убеждения данного вида животных. Но что если уаб на самом деле что-то знает? Взять, к примеру, Лукреция – прекрасная, великая поэзия. Но верна ли его философия? Не знаю. Я всего лишь редактор, книги я не пишу. Морализировать, вставлять собственные мысли в текст автора – это не по нашей части. А уаб – или что там от него осталось – как раз это и делает.

– Хотелось бы знать, имеют ли эти вставки какую-либо ценность, – сказал Саперстейн.

– Вы имеете в виду поэтическую? По стилю и форме вставки ничем не лучше – да и не хуже – самих произведений. Исправления вписываются в текст на удивление органично: кто не читал оригинала, в жизни не заметит, – ответил Снид. И мрачно прибавил: – Ему и в голову не придет, что автор строк – чья-то шкура...

– Я хотел сказать – философскую ценность.

– Тут тоже ничего оригинального, старая песня... Умер, похоронили, воскрес. Смерти нет, да здравствует вечная жизнь. Давно заезженная мораль – как в исправлениях у Лукреция, так и во всех остальных.

– А вот интересно, – задумчиво произнес Мастерс, – что получится, если в уаброн переплести Библию?

– Переплетали уже, – буркнул Снид.

– Ну и...?

– Всю я ее, конечно, не читал – времени не было, но успел просмотреть послания к Коринфянам. Изменение там только одно. В первом послании, в стихе «Говорю вам тайну...» все слова набраны заглавными буквами. А строка «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?» напечатана десять раз подряд – и тоже заглавными. Похоже, уабу эти строки пришлись особенно по душе. В них заключается его философия – его духовное учение, если хотите.

Помолчав, редактор многозначительно добавил:

– Перед нами самый настоящий религиозный диспут. Марсианское животное – помесь кабана и кобылы – ведет полемику с читателем. Ну и дела!

– Так значит, уаб не просто владеет некой тайной бессмертия? – спросил его Мастерс. – По-вашему, все, что он говорит – сущая правда?

– Именно. Уаб воплощает свое учение на практике. Умерев, он обретает власть над смертью. Продолжает жить в виде обложки – и, судя по всему, пребывает в вечной благодати. Факт налицо: уаб знает то, в чем мы, люди, до сих пор сомневаемся. Я ему верю.

– Ну, хорошо. Допустим, уаб продолжает жить после смерти. Но произойдет ли это с нами? – усомнился Мастерс. – Ведь он единственное в своем роде существо, не имеющее аналогов ни на Марсе, ни на Луне, ни на Земле. Даже если его шкура способна...

– Жаль, что поговорить с ней нельзя, – вставил Саперстейн. – У нас в «Эталоне» пытались это сделать, когда впервые обнаружили ее уникальные свойства, но способа так и не нашли.

– А у нас в «Обелиске», – сказал Снид, – его нашли. В качестве эксперимента я напечатал текст. Он состоял из одного предложения: «Уаб, как никакое из живых существ, бессмертен». Я переплел текст в уаброн и – вот, полюбуйтесь.

Мастерс взял из его рук тонкую элегантную брошюру и прочитал вслух: «Уаб, как всякое из живых существ, бессмертен».

– Всего одно слово, а какой потрясающий смысл! – воскликнул редактор. – Это же, по сути дела, комментарий с того света. Ведь, строго говоря, уаброн – мертвая материя, поскольку носивший его зверь мертв. У нас в руках первое неопровержимое доказательство посмертной жизни, черт побери!

– Есть и еще кое-что, – вдруг нерешительно начал Саперстейн. – Даже не знаю, как и сказать... Учитывая все обстоятельства... Дело в том, что марсианский уаб, при всей его феноменальной изворотливости, обладает очень низким уровнем интеллекта. Мозг земного опоссума, например, в три раза меньше кошачьего. А мозг уаба – в пятнадцать...

– Как там в Библии сказано? «Так будут последние первыми». Уж не относится ли наш смиренный уаб к их числу? Хотелось бы надеяться, – сказал Снид.

– Вы что, стремитесь к вечной жизни? – Мастерс смотрел на него с удивлением.

– Разумеется. А вы – нет?

– Нисколько. Мне и в этой проблем хватает. Вечная жизнь в виде обложки – или чего бы то ни было – меня отнюдь не привлекает, – решительно сказал Мастерс. Однако в голове у него уже крутились другие мысли. И весьма даже занятные.

– А уабу как раз того и надо, – задумчиво произнес Саперстейн. – Лежать годами на книжной полке, дышать воздухом и парящими в нем частицами, размышлять о чем-то своем...

– ... и проповедовать, – заключил Снид и обратился к своему начальнику: – Я полагаю, что в уаброн мы книги больше переплетать не будем.

– На продажу – нет. Но интересно... – Мастерс не мог отделаться от мысли, что из всего этого можно было извлечь какую-то пользу. – Если из уаброна сделать вещь, будет ли она обладать такой же способностью к выживанию? Ну, например, занавески. Или внутреннюю отделку для транспорта. Подшлемники для военных... и для бейсболистов. – Возможности казались ему безграничными. Их только надо было как следует обдумать, чтобы придать им более четкие очертания.

– Так или иначе, – заявил Саперстейн, – наша фирма отказывается возвращать вам деньги. Свойства уаброна были описаны в брошюре, которую мы выпустили в начале года, и в ней мы однозначно...

– Будь по вашему. Спишем в счет убытков. – Мастерс устало махнул рукой. Затем обратился к Сниду: – Так значит, во всех своих исправлениях он уверяет, что посмертная жизнь на самом деле приятна?

– Да. «Юдоль земная – путь ко благодати вечной». Этим все и сказано.

– Вечная благодать... Конечно, наша юдоль не земная, а марсианская, ну да какая разница... одним словом, жизнь. – Он глубокомысленно помолчал. – Все дело в том, что мы с вами можем до бесконечности вести беседы о жизни и смерти. Люди ведут их вот уже пятьдесят тысяч лет. Лукреций писал об этом две тысячи лет назад. Меня больше интересует сам факт существования уаброна и присущее ему бессмертие. Кстати, что там у нас с остальными книгами?

Снид взял список и начал читать:

– Томас Пейн, «Век разума»,(1) двести шестьдесят семь страниц: весь текст исчез, а вместо него появилось слово «фу». На каждой странице, прямо посередине. Британская энциклопедия: все статьи сохранены, но добавлены новые. О переселении душ, о грехе и вечных муках в аду... о бессмертии. Все двадцать четыре тома приобрели религиозную окраску. – Он остановился. – Дальше читать?

– Разумеется, – произнес Мастерс, при этом о чем-то размышляя.

– Фома Аквинский, «Сумма теологии»: сам текст оставлен без изменений, но в нем то и дело появляется библейская строчка «Буква убивает, а дух животворит». Далее, в «Потерянном горизонте» Джеймса Хилтона страна Шангри-ла(2) предстает как образ посмертной жизни, что является...

– Все понятно. Для переплета книг уаброн явно не годится... Но для чего же тогда? – В голове у Мастерса вдруг зародилась мысль о несколько ином его применении. В более личных целях. Мысль эта вытесняла все возможные доводы о влиянии уаброна на книги, да и вообще какой бы то ни было неодушевленный предмет...

Ему надо было как можно скорее добраться до телефона.

– А вот еще одно исправление, – продолжал Снид с усмешкой, – на этот раз в сборнике статей выдающихся психоаналитиков современности. В конце каждой статьи добавлена фраза «врач! исцели самого себя».(3) Он еще и с юмором, оказывается.

– Н-да, – сказал Мастерс. Мысль не покидала его. Ему было просто необходимо сделать тот звонок.


***

Вернувшись к себе в офис, Мастерс сначала устроил небольшой эксперимент. Он хотел убедиться в правоте своей догадки. Достав самую ценную вещь из своей коллекции – чашку с блюдцем из желтого английского фарфора – он осторожно завернул ее в уаброн. Еще раз все тщательно взвесив, он с волнением положил сверток на пол и что было мочи наступил на него. Затем поднял и развернул.

Чашка была цела. Он оказался прав: благодаря живой материи хрупкий предмет превратился в небьющийся. Теория уаба о бессмертии плоти доказала себя на практике.

Довольный результатом, Мастерс сел за стол. Он взял трубку и набрал номер своего юриста.

– Я насчет завещания, – сказал он. – Того, последнего, которое я составил несколько месяцев назад. Хочу добавить туда одно условие.

– Я слушаю вас, мистер Мастерс, – ответил ему бодрый голос.

– Так, мелочь одна. По поводу гроба. Я хочу, чтобы внутри он был обшит уаброном. Весь целиком. Это обязательное условие. Пусть наследники этим занимаются. Материал пусть закажут в корпорации «Эталон». Хочу явиться перед Создателем в уаброновом облачении. Произвести должное впечатление, так сказать. – Мастерс беспечно хмыкнул, но его голос звучал необычайно серьезно.

– Ну что ж, уаброн так уаброн, – сказал юрист, отметив про себя тон клиента.

– Я и вам, кстати, то же рекомендую.

– Мне? Зачем?

– Ответ вы найдете в «Полной домашней медицинской энциклопедии», которая выйдет в следующем месяце. Прочтите ее. Только непременно экземпляр в уаброновом переплете. Обещаю, не пожалеете!

Мастерс погрузился в мысли. Там, глубоко под землей, он будет лежать, утопая в густых волокнах живой материи. Пройдут годы, столетия, и кто знает, во ЧТО превратит ЕГО этот чудесный переплет?

Сноски:

(1) «Век разума» – философский труд американского писателя Томаса Пейна (1737-1809).

(2) Шангри-ла – вымышленная страна, описанная в 1933 году в новелле писателя-фантаста Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт».

(3) «врач! исцели Самого Себя» (Лк 4:23 Библия)