Шкурный интерес

(Филип К. Дик)


— И слышать о нем не хочу, мисс Хэнди, — проворчал почтенный президент издательства «Обелиск Букс». — Тираж уже отпечатан, и даже если в тексте есть ошибки, теперь ничего не поделаешь.

— Но мистер Мастерс, это такая серьезная ошибка, сэр… если он прав. Мистер Брэндис заявляет, будто целая глава…

— Я читал его письмо, и по видофону с ним говорил. Я в курсе, что он там заявляет. — Мастерс подошел к окну своего кабинета и мрачно взглянул на иссушенную, усеянную кратерами поверхность Марса. Этот неприветливый пейзаж расстилался перед его глазами десятки лет. Мастерс думал о пяти тысячах отпечатанных и переплетенных экземпляров, из которых половина была отделана уабомехом с золотым тиснением. Уабомех — самый изящный и дорогой материал, который только можно найти на Марсе. Издательство и так вышло в убыток, а теперь еще и это.

На его письменном столе лежал экземпляр изданной книги. Это была поэма Лукреция «О природе вещей» в высокопарном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс в сердцах принялся листать упругие белые страницы. Кто бы мог подумать, что на Марсе найдутся люди, досконально знающие античный текст? Мистер Брэндис, дожидавшийся в приемной, был лишь одним из восьми читателей, написавших или позвонивших в «Обелиск Букс» по поводу спорного отрывка.

Спорного? Да не о чем тут спорить: восемь марсианских классиков совершенно правы. Теперь вопрос только в том, как бы отделаться от них без лишнего шума и забыть, что они вообще брали в руки книгу «Обелиск Букс».

Нажав кнопку интеркома, Мастерс сказал секретарю:

— Ладно, пусть войдет.

Иначе, чего доброго, этот тип будет до ночи торчать в приемной. Такие уж они, эти ученые чудаки: терпения им не занимать.

Дверь отворилась, и на пороге показался седовласый мужчина с портфелем в руке, в старомодных очках, какие были в ходу на Терре.

— Рад встрече с вами, мистер Мастерс, — сказал Брэндис, войдя. — Позвольте объяснить, сэр, почему наша организация считает ошибку такого рода столь значительной. — Он присел к столу и решительно расстегнул портфель. — В конце концов, мы с вами живем на колониальной планете. Все наши ценности, мораль, предметы культуры и обычаи пришли к нам с Терры. Общество ЗАНУД считает, что ваше издание…

— ЗАНУД? — простонал Мастерс. Ему представилась кучка фанатиков, дотошно изучающих продукцию всех типографий Марса и Терры.

— «Защитники античного наследия ученых и деятелей», — расшифровал Брэндис. — У меня с собой достоверное, точное издание «De rerum natura», выпущенное на Терре — в переводе Драйдена, как и ваше местное издание. — Ученый произнес слово «местное» с таким пренебрежением, будто «Обелиск Букс» должно быть стыдно выпускать книги. — Сейчас я продемонстрирую вам расхождения в тексте. Сначала мы прочитаем мой экземпляр, — он раскрыл и положил перед Мастерсом книгу с Терры, зачитанную до дыр, — в котором текст верен. Затем — тот же отрывок в вашем издании. — Рядом с ветхой синей книжицей он положил один из роскошных, отделанных уабомехом томов «Обелиск Букс».

— Я позову нашего редактора, — сказал Мастерс, нажал кнопку селектора и велел мисс Хэнди: — Будьте добры, пригласите ко мне Джека Снида.

— Хорошо, мистер Мастерс.

— Я зачитаю вам строфу из подлинного издания, — продолжал Брэндис, — которое представляет собой стихотворное переложение латинского оригинала. Кхм. — Он с достоинством прочистил горло и начал читать вслух.

Нас избавленье ждет от скорбных лет:
Страдать не может тот, кого уж нет.
Земных опор и неба лишены,
Не сдвинемся, но будем сметены.

— Мне знакомы эти строки, — резко сказал Мастерс. Его раздражал назидательный тон гостя.

— Эта строфа в вашем издании отсутствует, а на ее месте — один Бог знает откуда — появились совсем другие стихи. Разрешите. — Взяв шикарное, переплетенное в уабомех издание «Обелиск», Брэндис пролистал его, нашел нужное место и прочел:

Нас избавленье ждет от скорбных лет,
Что недоступно средь мирских сует.
За все земные муки воздая,
Смерть нам несет блаженство бытия.

Подняв глаза на Мастерса, Брэндис с шумом захлопнул книгу из уабомеха.

— И что всего досаднее — это четверостишие выражает идею, прямо противоположную смыслу всей книги. Откуда оно взялось? Ведь кто-то же его написал. Смею полагать, не Драйден. И не Лукреций. — Он впился взглядом в Мастерса, будто подозревал в авторстве лично его.

Дверь кабинета открылась, и вошел редактор Джек Снид. Он обратился к своему начальнику со смиренным видом:

— Он прав. И таких переделок в тексте примерно тридцать. Я перечитал всю книгу, как только стали приходить письма. А теперь решил проверить другие издания из нашего осеннего каталога. — Он добавил страдальчески: — В некоторых я уже нашел искажения.

Мастерс сказал:

— Ты вычитывал текст последним, прежде чем его отправили к наборщикам. Были ли в нем эти ошибки?

— Ни одной. Я лично вычитал гранки — в них тоже не было изменений. Переделки появились только тогда, когда книги были переплетены… если такое вообще возможно. И только в книгах, отделанных уабомехом. Книги в обычных бумажных переплетах… с ними все нормально.

Мастерс мигнул.

— Но ведь это один и тот же тираж. Все книги печатались вместе. Поначалу мы даже не планировали выпускать половину тиража в подарочном оформлении. Идею с уабомехом в самый последний момент предложил наш коммерческий отдел.

— Сдается мне, — сказал Джек Снид, — что мы чего-то не знаем о уабомехе.



Часом позже Мастерс, который, казалось, еще сильнее постарел, вместе с редактором Джеком Снидом сидел напротив Лютера Саперштейна, торгового агента фирмы «Эталон Инкорпорейтед». Именно у нее издательство «Обелиск Букс» приобрело уабомех для своих переплетов.

— Прежде всего, — обратился Мастерс к Саперштейну сухим, деловым тоном, — объясните нам, что собой представляет уабомех?

— Вообще, если отвечать на ваш вопрос буквально, уабомех — это мех марсианского уаба. Да, это наверняка известно вам, джентльмены, но пусть это будет наша отправная точка, так сказать, аксиома, с которой мы все согласны и на которую мы будем далее опираться в наших рассуждениях. Позвольте рассказать вам, что за животное марсианский уаб и чем необычен его мех. На ценность шкур не в последнюю очередь влияет их редкость. Шкуры уаба редки потому, что уабы очень редко умирают. Как ни странно это звучит, умертвить уаба почти невозможно — даже больного или старого. И даже после того, как уаб убит, его шкура остается живой. Эта особенность делает уабомех уникальным материалом для отделки интерьера или, в вашем случае, для оформления книг, которые прослужат читателям целую вечность.

Мастерс вздыхал и уныло смотрел в окно, слушая монотонную речь Саперштейна. Редактор, сидящий подле него, делал в блокноте понятные ему одному пометки, нахмурив свое молодое, энергичное лицо.

— Когда вы обратились к нам, — продолжал разглагольствовать Саперштейн, — заметьте, вы сами к нам обратились, мы вам не навязывались — мы продали вам самую качественную кожу из всех наших запасов, а они у нас немаленькие. Эта кожа обладает неповторимым блеском; ничто не сравнится с ней ни на Марсе, ни на старой доброй Терре. Порвите ее, поцарапайте — она восстановится сама собой. Ворс на ней продолжает расти и густеть, так что с годами ваши переплеты будут становиться все изысканнее и ценнее. Через десять лет ворс отрастет настолько…

Снид не дослушал его:

— Так значит, кожа до сих пор жива. Очень интересно. А уаб, как вы говорите, настолько ушлое создание, что его практически невозможно убить. — Он бросил нерешительный взгляд на Мастерса. — Каждое из тридцати изменений в наших книгах имеет отношение к бессмертию. Пример Лукреция очень показателен: в оригинале говорится, что человек не вечен и даже если жизнь после смерти существует, нам от нее никакого проку, потому что мы не будем помнить себя нынешних. Тут-то и вклиниваются подложные строфы, которые уверенно толкуют о загробной жизни, основанной на жизни земной. По сути, они абсолютно противоречат идеям Лукреция. И что мы получаем в результате? Тексты самых разных авторов под сомнительным соусом уабовой философии. Не знаю, как вам, а мне все ясно. — Он умолк и снова уткнулся в свои записи.

— Как может кожа, — недоуменно произнес Мастерс, — пусть даже бессмертная, изменять содержание книги? Текст уже напечатан — листы нарезаны, блоки склеены и прошиты… это противоречит здравому смыслу. Даже если этот переплет, эта шкура, будь она неладна, и вправду все еще живет, в чем я сомневаюсь. — Он вопросительно посмотрел на Саперштейна. — Если она жива, чем она питается?

— Мельчайшими частицами питательных веществ, растворенных в атмосфере, — вкрадчиво ответил Саперштейн.

— Пойдем отсюда, — сказал Мастерс, вставая. — Это просто смешно.

— Она вдыхает частицы пищи, — сказал Саперштейн, — сквозь поры. — Его голос звучал победоносно и отчасти укоризненно.

Однако Джек Снид не поднялся вслед за своим боссом. Просматривая свои записи, он задумчиво произнес:

— Некоторые из изменений просто поразительны. Они то бесцеремонно перекраивают авторский замысел, как в случае с Лукрецием, то едва уловимыми, почти незаметными исправлениями — если можно так выразиться — подгоняют текст под идею вечной жизни. На самом деле, важно вот что: столкнулись ли мы с мнением отдельной формы жизни или же уаб знает, о чем говорит? Взять, к примеру, Лукреция. Как поэт он гениален, точен, неповторим. Но как философ он, возможно, ошибается. Я не знаю. Это не моя забота, я лишь редактирую книги, я их не пишу. Для хорошего редактора последнее дело переиначивать авторский текст на свой вкус. Но именно этим и занимается уаб, или, если уж на то пошло, оставшаяся от него шкура. — Он замолчал.

Саперштейн поинтересовался:

— Ну и как по-вашему, есть у уаба талант?

— Вы говорите о таланте поэта или таланте мыслителя? Потому что с точки зрения поэзии его подделки ничем не хуже и не лучше оригинала. Уаб наловчился копировать манеру автора, так что если не знаешь заранее, ни за что не отличишь. — Он пробормотал себе под нос: — И уж точно не догадаешься, что читаешь творения шкуры.

— А с точки зрения философии?

— Ну, здесь повторяется одна и та же идея: смерти нет. Мы засыпаем и просыпаемся для лучшей жизни. В общем, если вы прочитали то, что он сделал с «De rarum natura», считайте, что вы прочитали все остальное.

— Любопытно, что уабомех сделал бы с Библией, — заметил Мастерс, думая о чем-то своем.

— Я уже провел такой эксперимент, — сказал Снид.

— И как?

— Конечно, у меня не хватило терпения проверить всю книгу, но я прочитал послания Павла к коринфянам. Уаб сделал только одно изменение. Тот стих, который начинается со слов «Тайну вам глаголю», он выделил заглавными буквами. И десять раз подряд повторил строку «Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?». Целых десять раз, и все заглавными. Очевидно, так он выразил свое одобрение. Значит, здесь ничего не противоречит его философии… Вернее, теологии. — Он задумчиво добавил: — Почему-то эта полемика… между читателями и шкурой животного, походящего на смесь коровы и кабана… имеет явный религиозный уклон.

И он снова зарылся взглядом в свои записи. Установившееся было молчание нарушил Мастерс:

— Как вы думаете, его рассуждения имеют под собой почву? То есть вернемся к вопросу: это мнение одной отдельно взятой особи, необычайно живучей, или всеобщая истина?

— Как мне кажется, — ответил Снид, — уаб не просто живуч. Когда его убили, сняли шкуру и сделали из нее переплет — он не просто выжил, он перешел в иную жизнь. В ту жизнь, которую, как видно, считает лучшей. Мы имеем дело не только со своеобразным представителем марсианской фауны, но и с существом, которое прошло через то, о чем мы веками строили догадки. Уаб точно знает, о чем говорит. Он — и есть живое подтверждение его собственных взглядов. Факты говорят сами за себя, и я им верю.

— А вдруг вечная жизнь уготована не для всех, а только для уаба, — возразил Мастерс. — Мистер Саперштейн объяснил нам, чем уникален уаб. Ни на Марсе, ни на Селене, ни на Терре нет животных, шкуры которых могут оставаться живыми, поглощая питательные частицы прямо из воздуха. Может быть, только поэтому…

— Как жаль, что мы не можем спросить самого уаба, — вклинился Саперштейн. — А ведь мы пытались войти в контакт с уабомехом, как только заметили, что он живой. Ничего не вышло.

— Что не удалось вам, удалось нашему издательству, — сказал Снид. — Я напечатал книгу с одной-единственной фразой, «Уаба отличает от прочих живых существ то, что он бессмертен», и завернул ее в уабомех. Вот, посмотрите, что получилось. — Он протянул Мастерсу тонкую книгу, обернутую уабомехом.

Мастерс зачитал:

— «Уаба не отличает от прочих живых существ то, что он бессмертен». Здесь он лишь добавил частицу «не», — он вернул книгу Сниду, — всего две буквы, не так уж много.

— Две буквы, но какие! Они кардинально меняют не только смысл фразы, но и наши познания о мире. По сути, мы вступили в диалог с потусторонней сущностью. Ведь номинально уабомех все-таки мертв, потому что мертв тот уаб, который его носил. Неужели мы наконец-то получим доказательство осознанной жизни после смерти?

— Есть одна неувязка, — помявшись, сказал Саперштейн. — Видите ли… Несмотря на свою сверхъестественную живучесть, уаб — весьма глупое создание. Например, у терранского опоссума мозг втрое меньше кошачьего. А мозг уаба меньше мозга опоссума в пять раз. — Судя по удрученному виду, Саперштейну самому было неприятно это говорить.

— Что ж, — пожал плечами Снид, — как сказано в Библии, «последние станут первыми». Так что не будем недооценивать скромное марсианское существо.

Пристально глядя на Снида, Мастерс спросил:

— Ты хотел бы жить вечно?

— А как же. Все хотят.

— Я не хочу, — с решимостью заявил Мастерс. — Жизнь состоит из сплошных забот. Жить вечно, в виде переплета или чего-то другого — нет уж, спасибо. — Однако тем временем в его голове витали совсем другие мысли. Абсолютно другие.

— А уабу, судя по всему, такая жизнь по вкусу, — заметил Саперштейн. — Быть книжным переплетом, лежать себе на полке, год за годом, впитывая частицы пищи из воздуха. Размышляя о том о сем. Ну или чем там занимаются уабы после смерти.

— Проповедуют, — сказал Снид. — Полагаю, мы больше не будем переплетать книги в уабомех.

— Те, что для продажи — не будем, — согласился Мастерс. — Но знаете… — начал он и замолчал. Он был уверен, что уабомеху можно найти куда более полезное применение. — Интересно, наделяет ли уабомех вечной жизнью все, что делают из него. Например, оконные шторы. Или обивку автомобильных сидений. Может быть, это защитило бы от аварий на дорогах. Можно подшивать уабомехом каски солдат. И шлема бейсболистов. — Его воображению открывались безграничные, но пока не до конца ясные возможности.

— Как бы то ни было, — сказал Саперштейн, — моя компания отказывается возмещать вам убытки. Свойства уабомеха были описаны в брошюре, которую мы открыто распространяли. Мы категорически…

— Это наши проблемы, — отмахнулся Мастерс. — Забудьте. — Он повернулся к Сниду. — А он точно говорит, в этих своих тридцати вставках, что жизнь после смерти приятна?

— Несомненно. «Смерть нам несет блаженство бытия». По-моему, звучит довольно недвусмысленно.

— «Блаженство бытия», — как эхо, повторил Мастерс, кивая. — «За все земные муки воздая»… Конечно, мы не на Земле, а на Марсе. Но это не имеет значения, идея ясна. Мы будем вознаграждены вечной жизнью — не важно, где. — И он опять погрузился в глубокие раздумья. — Как мне кажется, — сказал он наконец, — не за чем нам сейчас ломать головы над этой загадочной «жизнью после смерти». Человечество занимается этим всю свою историю. Со времен Лукреция прошло уже две тысячи лет, но яснее ничего не стало. Перед нами конкретный факт — бессмертие шкуры уаба, почему бы нам не сосредоточиться на нем? — Он снова обратился к Сниду. — Какие еще книги ты переплетал?

— «Век разума» Томаса Пейна, — ответил Снид, сверяясь со своим списком.

— И что там?

— Двести шестьдесят семь чистых страниц. И только одно слово в середине: «пфф».

— Что еще?

— «Британника». Здесь он ничего не изменил, но добавил целые статьи. О душе, о ее выходе из тела, об аде, искуплении, о грехах и бессмертии. Теперь у нас энциклопедия с элементами справочника по богословию. — Он поднял глаза. — Читать дальше?

— Да-да. — Мастерс слушал, продолжая о чем-то размышлять.

— Фома Аквинский, «Сумма теологии». Исправлений нет, но повсюду повторяется библейское изречение: «Буква убивает, а дух животворит». «Потерянный горизонт» Джеймса Хилтона: Шангри-Ла оказывается олицетворением загробной жизни, которая…

— Достаточно, — прервал его Мастерс. — Все понятно. Вопрос — как мы можем это использовать? Очевидно, книги переплетать мы не можем — уж точно не те книги, с которыми он не согласен.

На самом деле в мыслях Мастерс уже видел, на что можно употребить уабомех. И по сравнению с этим книжные переплеты были детской забавой.

— О, а как вам это, — доносился до него голос Снида. — Сборник статей самых маститых фрейдистов современности. Знаете, что он сделал? Оставил все как есть, но в конце каждой статьи добавил одну фразу. — Снид тихо рассмеялся. — «Врач, исцели самого себя». Определенно, у него есть чувство юмора.

— Ну да, — рассеянно сказал Мастерс. Он мечтал поскорее добраться до телефона и сделать жизненно важный звонок.



Вернувшись в свой кабинет, Мастерс первым делом провел небольшой эксперимент, чтобы проверить свою догадку. Он осторожно обернул в уабомех свою любимую чашку из тончайшего фарфора марки «Роял Альберт». После некоторых колебаний он положил сверток на пол и с размаху наступил на него.

Чашка не раскололась. По крайней мере, Мастерс не слышал треска.

Он развернул сверток и тщательно проверил чашку. Так и есть: завернутая в бессмертный мех, она осталась цела.

Довольный экспериментом, Мастерс сел за стол и в последний раз все обдумал. Обертка из уабомеха сделала хрупкую вещь неуязвимой. Выходит, учение уаба о вечной жизни подтвердилось на практике — как он и ожидал.

Он поднял телефонную трубку и набрал номер нотариуса.

— Я звоню по поводу своего завещания, — сказал он нотариусу, когда тот взял трубку. — Того самого, что мы с вами переделывали несколько месяцев назад. Я хотел бы добавить еще кое-что.

— Да, мистер Мастерс, я вас слушаю, — с готовностью ответил нотариус.

— Это будет совсем маленькое дополнение, — промурлыкал Мастерс. — Оно касается моего гроба. Пусть мои наследники распорядятся, чтобы гроб был полностью обит уабомехом. Крышка, дно и бока. Уабомех пусть закажут в «Эталон Инкорпорейтед». Я хочу предстать перед Творцом облаченным в уабомех. Надеюсь произвести хорошее впечатление, знаете ли, — он рассмеялся с нарочитой беспечностью.

— Как скажете, — совершенно серьезно сказал поверенный.

— И советую вам поступить так же.

— Почему?

Мастерс ответил:

— Об этом вы прочтете в настольной медицинской энциклопедии, которую мы выпустим в следующем месяце. Только обязательно купите издание, переплетенное в уабомех: оно будет несколько отличаться от обычного.

Положив трубку, Мастерс задумался о гробе из уабомеха. Где-то там, глубоко под землей, он будет лежать в нем, а уабомех будет расти, расти…

Любопытно поглядеть, во что превратит уабомех его самого.

Особенно через пару-тройку веков.