Переплет с сюрпризом


Филип К. Дик


Директор издательства «Обелиск Букс», вечно брюзжащий старикашка, в тот день был особенно не в духе:


– Я не хочу его видеть, мисс Хэнди. Книга напечатана, и уже ничего не исправишь.


– Но, мистер Мастерс, – возразила мисс Хэнди. – Ошибка и вправду серьезная. Мистер Брэндайс утверждает, будто бы вся книга…


– Знаю, он мне писал и звонил.


Мастерс подошел к окну и хмуро уставился на унылый, изуродованный кратерами марсианский пейзаж, который, казалось, застыл в своем однообразии.


«Выпустили пять тысяч экземпляров, половину в переплете с золотым тиснением из марсианской уабовой замши, материала самого что ни есть первоклассного, дорогого. Мало того что на издание кучу денег ухлопали, а тут еще это. Кто бы мог подумать, что на Марсе найдутся такие дотошные знатоки древних текстов? Да ещё не один, а целых восемь», – размышлял он, в негодовании перелистывая белые хрустящие страницы «О природе вещей» Лукреция в добротном переводе Джона Драйдена, – книги, с которой всё началось.


И вот теперь за дверью ждал один из тех восьми латинистов, которые писали и звонили в «Обелиск Букс», якобы новое издание «О природе вещей» расходится с подлинником.


Якобы? К сожалению, так оно и есть. Назревал скандал, и верный способ уладить дело миром напрашивался сам собой: уговорить научное племя утихомириться и забыть о пресловутой строфе.


Мастерс понимал, что отказывать в приеме этому типу, который, как и все гелертеры, был упорный до мозга костей, бесполезно, и, нажав на кнопку селектора, велел секретарю:
– Пригласите.


Дверь отворилась, на пороге появился человек с портфелем, долговязый, седой, в старомодных очках в стиле землян.


– Благодарю, что нашли для меня время, мистер Мастерс. Вы, конечно, допустили грубейшую ошибку, и наша организация не может не отреагировать на такое, – бормотал он, усаживаясь за стол. – Мы, между прочим, живем на колониальной планете. Все наши ценности, нравы, артефакты и традиции заимствованы с Земли. ОБИФА считает, что ваше издание …


– Что еще за ОБИФА? – раздраженно оборвал Мастерс. Хотя название ему было незнакомо, в воображении сразу нарисовалась одна из множества въедливых эксцентричных контор, которым всегда есть дело до всякой печатной новинки.


– Общество по борьбе с искажением и фальсификацией артефактов, – пояснил Брэндайс. – Вот я принес аутентичный текст «О природе вещей», изданный на Земле, тоже в переводе Драйдена, но тут всё верно в отличие от вашего местного издания. При этом «местного» он произнес нарочито пренебрежительно, как если бы сказал: «Не издательство, а кучка жалких дилетантов».


Брэндайс открыл и положил перед директором потрепанную синюю книжечку, а рядом роскошный увесистый том в переплете из уабовой замши:
– А теперь посмотрим, в чём заключается интерполяция. Вот, пожалуйста, взгляните на правильный вариант в моей книге, а теперь на этот же текст в вашей.


– Что ж, давайте пригласим редактора, – поморщился Мастерс и попросил секретаря:
– Мисс Хэнди, вызовите ко мне Джека Снида.


– Позвольте зачитать цитату из аутентичного издания, – продолжил Брэндайс. Откашлявшись, он принялся громко читать:
– С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
И никаких ощущений у нас не пробудится больше,
Даже коль море с землей и с морями смешается небо1.


– Вообще-то я знаю этот отрывок, – резко перебил Мастерс, уязвленный поучительным тоном Брэндайса.


– Но в вашей книге его нет, а вместо, бог знает откуда, появился следующий опус:
С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
Но на земле не ведаем, что после смерти возродимся из морской пучины,
И жизнь земная – лишь ступень к блаженной вечной вышине.
Закончив читать, Брэндайс захлопнул книгу в уабовом переплете и пристально посмотрел на Мастерса.


– Самое досадное, что эта строфа диаметрально противоположна основной идее произведения. Откуда она вообще взялась? Лукреций такого не писал, Драйден – не переводил, – заключил он, подозрительным взглядом буравя Мастерса.


В этот момент открылась дверь, и вошел редактор, Джек Снид.


– Совершенно верно, – подхватил он. – Я, как только посыпались жалобы, всю эту громадину решил перелопатить, в итоге во всей книге насчитал около тридцати переделок. А теперь принялся за другие издания в осеннем каталоге, и уже могу сказать, что там та же картина.


– Вы же перед сдачей в набор корректировали текст, – выдавил Мастерс. – Выходит, проглядели?


– Отнюдь! Более того, я лично правил гранки, и могу вас уверить, что всё было в порядке. Только когда книги уже переплели, обнаружились эти метаморфозы. Самое странное, что в экземплярах в картонном переплете всё верно, а из уабовой замши с золотым тиснением – вся эта чертовщина.


– Но издание-то одно, одни гранки, – недоумевал директор и, как бы оправдываясь, прибавил: – Ведь не собирались же выпускать книги в эксклюзивном дорогом переплете, а в последний момент все переиграли. Отдел продаж предложил выпустить половину тиража в переплете из уабовой замши, и вот, пожалуйста.


– По-моему, нам следует вплотную заняться марсианским уабом, – вздохнул Снид.


Уже через час Мастерс со Снидом сидели у Лютера Саперстайна, торгового представителя кожевенной фирмы «Флолис Инкорпорейтид», той самой, что поставляла их издательству уабовую замшу.


– Прежде всего, нас интересует, что собой представляет уабовая замша? – деловито спросил Мастерс.


– Говоря вообще, это ворсистая кожа марсианского уаба. Но такое определение, в принципе, ничего не проясняет; а вот когда вы услышите подробности, поверьте, джентльмены, здесь будет чему удивиться. Сначала расскажу о самом уабе. Зверей этих мало, вот почему – но не только поэтому – цена на их шкуру весьма высока. Уабы крайне редко умирают, ведь даже больную и старую особь почти невозможно лишить жизни. Если всё же уаба удаётся убить, его шкура продолжает жить как ни в чём не бывало. Именно поэтому она как нельзя лучше подходит для декорирования интерьера или, как в вашем случае, для великолепного книжного переплета, которому не будет износа.


Утомленный трескотней Саперстайна директор зевал и от скуки глядел в окно. А его редактор, напротив, с каким-то загадочным выражением на молодом пытливом лице сосредоточенно слушал и записывал.


– Так вот, когда вы к нам обратились, – тараторил Саперстайн, – а вы наверняка не забыли, – что обратились к нам сами, мы из всего многообразия товара, можно сказать, пенки для вас сняли. Изюминка этих шкур – постоянно растущий богатейший густой ворс с особым естественным блеском, аналогов им не найти ни на Марсе ни на Земле. Порвите, поцарапайте их, они восстановятся сами, а с годами будут только хорошеть. То же самое и с вашими переплетами, десять лет пройдет, а они только краше станут, а значит и с продажей книг никаких проблем…


– Живая шкура, вот так феномен! – воскликнул Снид. – Да, и сам уаб тот еще хитрец, раз не всякий охотник его добудет. – Он взглянул на шефа: – Послушайте, эти метаморфозы с поэмой Лукреция вовсе не случайны, все тридцать переделок несут идею бессмертия. Лукреций утверждает, что человек не вечен, что даже если он возродится после смерти, прошлая жизнь не будет иметь для него никакого значения: он просто не будет её помнить. Из поэмы исчезли именно эти слова, и появились другие – о жизни после смерти, которые перечеркивают всю философию Лукреция. Улавливаете, в чём подвох? Этот чёртов уаб со своей философией по всем писателям от «а» до «я» прошёлся, и на свой манер всё перевернул.


– Как можно, чтобы какая-то шкура, будь она хоть живее всех живых, влияла на содержание книги? – не сдавался Мастерс. – Когда текст напечатан, страницы разрезаны, сфальцованные листы проклеены и прошиты – ну что тут изменишь?! Нет, не могу поверить. – И, повернувшись к Саперстайну, осведомился: – Если она живая, то чем питается?


– Мельчайшими частицами пищи, которые во взвешенном состоянии находятся в воздухе, – подчеркнуто любезно ответил тот.


– Ну, знаете, это уж чересчур! – отрезал Мастерс и, собираясь уходить, позвал Снида: – Пойдемте отсюда.


– Она вдыхает частицы через поры, – с достоинством, хотя и с ноткой укоризны, уточнил Саперстайн.


Снид не двигался, углубившись в свои записи, и наконец произнес:
– Некоторые переделанные тексты весьма занятны. Одни, как Лукреций, перекроены до неузнаваемости, в других – в целом не противоречащих философии бессмертия – исправлены одно-два слова. А вот бы знать наверняка: жизнь после смерти – всего лишь причуда уаба, или она и вправду существует? Возьмём ту же поэму Лукреция – великое, ярчайшее произведение – с точки зрения поэтической, но с философской, возможно, не совсем верное. Не берусь утверждать: я в этих вопросах не силен. Моё дело редактировать книги, а не писать их. Никогда порядочный редактор не решится переделать авторский текст на свой лад. А уабу, вернее постуабовой материи, чихать на правила, вот она и вытворяет.


– Интересно, выиграют ли от этого произведения, – заметил Саперстайн.


– В каком смысле, – уточнил Снид, – поэтическом или философском? В поэтическом и стилистическом отношении подмены нисколько не уступают оригиналу. Уаб ухитрился вплести их в авторский текст настолько искусно, что, если вы не читали оригинала, разницу вряд ли уловите. Во всяком случае, наш шкуросочинитель останется вне подозрений.


– Меня больше интересует философия.


– По части философии уаб не отличается разнообразием, от произведения к произведению настойчиво долбит одну и ту же идею: смерти нет, мы засыпаем и пробуждаемся для лучшей жизни. Яркий тому пример – «О природе вещей». Достаточно её одну в уабовой редакции прочитать, в других «отредактированных» книгах речь о том же.


– А что получится, если переплести в аубовую замшу Библию? – в задумчивости предположил Мастерс.


– Уже переплёл, – отозвался Снид.


– Вот как?


– Разумеется, прочитать Библию до конца я не успел. Например, просмотрел «Послания Павла к коринфянам» и обнаружил одну подмену. Там есть абзац, который начинается словами: «Вот я говорю вам тайну2…», – уаб всю фразу «написал» заглавными буквами. А строки: «Где, смерть, твоя победа? Где, смерть, твоё жало?» – повторяются ровно десять раз, да, да целых десять раз, причём заглавными буквами. Такое внимание уаба к этим строкам неспроста: они полностью согласуются с его философией, а вернее с религиозным учением. В общем… – Снид остановился на мгновение, подбирая самые меткие слова, – вздумалось марсианской животинке, помеси свиньи с коровой, потягаться с читателями на религиозную тему. Просто невероятно.


Все какое-то время молчали, словно в оцепенении, тишину нарушил Мастерс: – То есть вы хотите сказать, что уаб обладает секретной информацией? И считаете, что она, возможно, отнюдь не выдумка животного-уникума, благополучно избежавшего смерти, а чистая правда.


– Так и есть, – подтвердил редактор, – Уаб не просто увернулся от смерти, а на собственной шкуре доказал свои проповеди. Его убили, освежевали, а шкуру – по-прежнему живую – пустили на книжные переплеты. Он же продолжает жить, стало быть, победил смерть. В каком-то смысле уаб даже считает такую жизнь лучшей долей. Перед нами существо, которое стопроцентно уверено в том, в чём мы всё ещё сомневаемся. И это вовсе не блажь некой жизненной формы. Факты говорят сами за себя, уаб – живое подтверждение собственной доктрины. По-моему, вполне убедительно.


– Может быть, вечная жизнь дана только уабам, – засомневался Мастерс, – а остальные существа всё равно смертны. По словам мистера Саперстайна, уаб уникален. Шкура любого другого зверя с Марса, Луны или Земли не способна поглощать микроскопические питательные частицы из воздуха. Одно то, что уабовая замша питается таким образом…


– Всё-таки жалко, что нельзя пообщаться с этой шкурой, – вклинился Саперстайн, – Мы во «Флолисе» всё перепробовали, чтобы найти с ней контакт, но, увы.


– А вот мы в «Обелиске» нашли, – заверил Снид, – Опытным путем. Собственно, я напечатал всего одно предложение: «Все живые существа смертны, уаб составляет исключение», а когда переплел текст в уабовую замшу, предложение изменилось. Вот взгляните, – он протянул Мастерсу тонюсенькую книжечку, – тот прочёл:


– «Все живые существа бессмертны, уаб не составляет исключение».
Всего-то подправил два слова.


– А смысл, это же совсем другой смысл, – горячился Снид. – Эффект разорвавшейся бомбы. Давайте не будем отрицать очевидного. У нас в руках, так сказать, связь с загробным миром. Строго говоря, уабовая замша – неживая, раз сам уаб мёртв. И вот таким, значит, манером, нам представляют неопровержимое доказательство, что разум после смерти тела продолжает жить.


– Есть ещё кое-что, – замялся Саперстайн, – Не знаю, насколько это относится к теме. Марсианский уаб, при всей поразительной, даже чудесной способности к выживанию, сильно уступает по интеллекту другим животным. Например, мозг земного опоссума составляет одну треть от кошачьего, а уаба – одну пятую от мозга опоссума.


– И что с того, – парировал Снид. – В Библии сказано: «Последние станут первыми». Очень может быть, что эти слова как раз про уаба. Хорошо бы, если так.


– Вы хотите жить вечно? – сверкнул глазами Мастерс.


– Кто ж не хочет.


– Значит я – исключение, – решительно заявил Мастерс. – Мне и так хватает забот. Перспектива превратиться в книжный переплет или во что-нибудь в этом роде меня точно не прельщает.

На самом же деле в душу старика уже закрадывалось сомнение в правоте своих слов. И с каждой минутой оно становилось только сильнее.


– Вот слушаю вас и думаю, – подытожил Саперстайн, – пожалуй, любой уаб не прочь стать книжным переплётом. А что? За годом год полёживаешь на полке, вдыхаешь частицы из воздуха и вроде как размышляешь, ну, или чем-то в этом духе занимаешься.


– Не чем-то в этом духе, а проповедью религиозного учения, – возразил Снид и обратился к шефу: – Наверно, больше не будем переплетать книги в уабовую замшу?


– Для продажи нет. А … (Мысль о новом применении уабовой замши не давала Мастерсу покоя) может ли этот материал защитить от смерти других? Например, на лётобусах сделать из него занавески или обивку. Возможно, тогда на дорогах не будет смертей. А можно изготавливать шлемы для боевых частей или бейсболистов.


Бездна вариантов, но … всё не то. Мастерсу ещё только предстояло поломать над этим голову.


– Как бы то ни было, джентльмены, – осторожно начал Саперстайн, – вы не можете рассчитывать на компенсацию. Дело в том, что мы ещё в начале года выпустили брошюру о свойствах уабовой замши, где ясно сказано…


– Успокойтесь уже, – вспылил Мастерс, – Мы не собираемся предъявлять претензии. – И, продолжая разговор с редактором, спросил: – В «Природе вещей», во всех тридцати вставках-подменах так прямо и сказано, что жизнь после смерти прекрасна?


– Именно так! «И жизнь земная – лишь ступень к блаженной вечной вышине», – эта строчка повторяется много раз, она же завершает поэму.


– К блаженной вечной вышине, – повторил Мастерс, покачивая головой: – Марс, конечно, не Земля. Но это, наверно, непринципиально, жизнь она и на Марсе жизнь. И вот, что я подумал: на протяжении всей пятидесятитысячной истории человечество не знает о загробной жизни ровным счётом ничего, только и может отвлечённо рассуждать. Кстати, к Лукрецию это тоже относится. Но философская картина мира мало меня волнует, по-настоящему интересен конкретный факт – уабовая шкура и бессмертие, которое она несёт с собой.

Джек, а что ещё вы переплели в аубовую замшу?


– «Век разума» Тома Пейна.


– И каков итог?


– 267 пустых страниц. И только одно слово в середине: «чушь».


– Ещё что?


– «Британника». Здесь всё оставлено как есть, но добавлены новые статьи: о душе, реинкарнации, аде, проклятии, грехе и бессмертии. В общем, сделан акцент на религию.
Мне продолжать?


– Конечно, конечно, – рассеянно ответил Мастерс. Глубокая задумчивость не сходила с его лица.


– «Сумма теологии» Фомы Аквинского. Сам текст не изменён, но много раз повторяется строка из Библии: «Буква убивает, а Дух животворит».
«Потерянный горизонт» Джеймса Хилтона. Шангри-ла, райская обитель, становится воплощением загробной жизни, которая…


– Достаточно, – прервал Мастерс, – В принципе, всё ясно. Непонятно только, что нам-то с этим делать. Само собой, переплетать книги в этот материал не стоит, особенно если они противоречат философии уаба.

Всё отчетливее он осознавал иную область применения этого уникального материала, и всё яснее лично для себя. Вещи из уабовой замши сами по себе не могли принести и миллионной доли выгоды, которую предусматривал грандиозный замысел Мастерса.
Окрылённый догадкой, он в мгновение оказался у телефона…


– Особенно забавно, – с усмешкой говорил Снид, – уаб отреагировал на сборник статей по психоанализу одного выдающегося фрейдиста, нашего современника. Уаб не стал изменять текст, но каждую статью заключил фразой: «Лечиться надо доктору!». Зато теперь, читая эти статьи, будет чему улыбнуться.


– Да уж, – пробормотал Мастерс. Теперь все его мысли были заняты только предстоящим телефонным разговором, поистине для него судьбоносным.




Вернувшись в «Обелиск Букс», Мастерс решил проверить свои предположения. Он достал из коллекции свои любимые чашку с блюдцем из тончайшего костяного фарфора «Royal Albert», аккуратно завернул их в уабовую замшу, после долгих колебаний и сомнений положил свёрток на пол и всем весом встал на него. Однако ожидаемого треска не послышалось. Открыв свёрток, Мастерс внимательно осмотрел чашку; его догадка подтвердилась: уабовая замша предотвращает гибель и разрушение.


Довольный экспериментом, он уселся за стол и погрузился в размышления.
Доктрина уаба о вечной жизни сработала на практике: благодаря уабовой замше даже недолговечный, хрупкий предмет становился нерушимым.


Мастерс набрал номер своего адвоката:
– Я звоню по поводу завещания, совсем недавно его изменил, теперь хочу ещё кое-что добавить.


– Конечно, мистер Мастерс. Я весь внимание.


– Маленький пунктик … о моём гробе. Мои наследники должны проследить, чтобы он был обтянут целиком: крышка, дно, стенки, уабовой замшей от кожевенной компании «Флолис Инкорпорейтид». Хочу предстать перед Создателем, так сказать, во всей красе.

Мастерс непринуждённо рассмеялся, но адвокат безошибочно уловил холодно серьёзный тон своего клиента.


– Как вам будет угодно.


– Советую и вам последовать моему примеру.


– В каком смысле?


– В следующем месяце мы выпускаем полное издание домашней медицинской энциклопедии. Если приобретёте экземпляр в переплёте из уабовой замши, то сами всё поймёте. Только обязательно в переплёте из уабовой замши.


Закончив разговор с адвокатом, Мастерс представил глубоко под землёй гроб, обтянутый уабовой замшей с постоянно растущим ворсом, и в нём себя.


Что и говорить, любопытно взглянуть на себя, отреставрированного уабом, особенно через пару-другую сотню лет.






1 с. 115
Тит Лукреций Кар
О природе вещей /Пер. с латин. Ф. Петровского — М.: Худож. лит., 1983 —383 с.

2 Здесь и далее Библия цитируется по изданию: Новый Завет – New Testament, издательство «Протестант», 1993 – 775 с.