Филип Киндред Дик
Там, за переплётом

Немолодой и раздражительный глава издательства «Обелиск» Барни Мастерс сердито заявил своей секретарше:
– Мне незачем с ним встречаться, мисс Хэнди. Книга уже напечатана, и даже если в тексте действительно есть неточность, мы не можем ничего изменить.


– Но, сэр, – ответила мисс Хэнди, – это не просто неточность. Если мистер Брэндис прав… он утверждает, будто вся глава…


– Я читал его письмо, я говорил с ним по видеофону, и мне известно, что он утверждает.


Подойдя к окну, издатель с тоской окинул взглядом бесплодную поверхность Марса, усеянную кратерами. Это унылое зрелище он наблюдал из своего кабинета не первый десяток лет.
Мы напечатали пять тысяч экземпляров, – мрачно размышлял он. – И половина из них вышла в переплётах из уаб-мутона с золотым тиснением. Самый изысканный и дорогой материал, какой только можно было достать на Марсе. Потеряли кучу денег, а теперь ещё и это...


«Это» лежало у него на столе: роскошное издание философской поэмы Лукреция «О природе вещей», в величественном переводе Джона Драйдена. Мастерс в сердцах перелистал хрустящие белые страницы. Кто бы мог подумать, что на Марсе найдётся хоть один знаток этого древнего произведения! Нашёлся, и не один! Если считать сегодняшнего посетителя, то издательство получило уже восемь жалоб на сомнительный фрагмент текста. Собственно говоря, ничего сомнительного в нём нет. Все восемь местных латинистов совершенно правы. Спорить с ними нет никакого смысла, его задача – убедить этих умников не поднимать шума. Ну что им стоит просто забыть об этой злосчастной книге, в которой они нашли расхождение с текстом!
Тронув кнопку интеркома, Мастерс обратился к секретарше:


– Ну ладно, впустите его.
А то ведь этот тип никогда не уйдёт, так и будет караулить под дверью до второго пришествия. Терпению этой учёной братии можно только позавидовать.


Дверь открылась, и в проёме возник высокий седоволосый джентльмен с портфелем. Его переносицу украшали старомодные роговые очки «сделано на Терре».


– Благодарю вас, мистер Мастерс! Позвольте мне для начала объяснить, почему наша организация считает эту погрешность столь существенной.


Он устроился за столом и дёрнул «молнию» портфеля.


– Как Вам известно, мы живём на колонизированной планете. Все культурные ценности, артефакты, нравы и обычаи пришли к нам с Терры. Вот почему НОПАСАРАН считает ваше издание этой книги…


– Какой еще НОПАСАРАН? – простонал Мастерс.


Он уже понял, что это очередная кучка дотошных зануд, которые неусыпно следят за всеми печатными изданиями, местными или присланными с Терры. Ответ Брэндиса подтвердил его худшие подозрения.


– Надзор и Охрана Подлинности, Аутентичности и Сохранности АРтефактов АНтичности, – пояснил тот. – Так вот, я захватил с собой подлинное издание «О природе вещей». В переводе Драйдена, как и ваше, местное.


Слово «местное» прозвучало у него как «второсортное» или «низкопробное». Как будто он считает, что «Обелиск» вообще не имеет права издавать книги, – обиженно подумал Мастерс.


– Давайте же рассмотрим неаутентичные интерполяции. Прошу Вас исследовать мой экземпляр, к которому у нас нет никаких претензий, и сравнить его с вашим.


С этими словами учёный выложил на стол старую, потрёпанную книжку в затёртой синей обложке, явно напечатанную на Терре, а рядом с ней – роскошный меховой фолиант, выпущенный в свет «Обелиском».


– Погодите минутку, я приглашу своего литературного редактора, – прервал его Мастерс.


Он нажал на кнопку и обратился к мисс Хэнди:


– Будьте добры, пришлите ко мне Джека Снида.


– Выдержка из подлинного издания в полной мере отражает суть латинского первоисточника, – изрёк учёный.


Он смущённо прокашлялся и начал читать вслух:


Коль наше тело с душой разойдётся навеки,
Мы не почувствуем больше ни горя, ни боли.
Даже если смешается небо с землёю и морем,
С нами ничто не случится по собственной воле.


– Мне знакомы эти строки, – резко прервал его Мастерс.

Он почувствовал себя уязвлённым – его поучали, словно школьника.


– Это четверостишие, – возвысив голос, продолжал Брэндис, – почему-то пропало из вашего издания, и на его месте появилась возмутительная подделка Бог знает какого происхождения. Вот, полюбуйтесь!


Взяв со стола роскошно отделанный меховой том, он быстро перелистал страницы, нашел нужное место и прочёл:


Коль наше тело с душой разойдётся навеки,
Мы не почувствуем больше ни горя, ни боли.
Вечное блаженство в далёких небесных сферах
Нам раскроет объятья после земной юдоли.


Пристально глядя Мастерсу в глаза, учёный с треском захлопнул книгу.


– Это возмутительно! Смысл данного четверостишия полностью противоречит сути всего произведения. Откуда оно взялось? Кто-то же его написал! И это не Драйден, и уж никак не Лукреций!


Он требовательно смотрел на издателя, словно подозревая, что это его работа. Дверь распахнулась, и в кабинет вошёл литературный редактор Джек Снид.


– Это правда, – безропотно признал он, обращаясь к своему шефу. – Скажу больше: это не единственное искажение, я насчитал их больше тридцати. Когда начали приходить письма, я перелопатил весь текст, а затем начал проверять остальные новинки. Там тоже не всё чисто.


– Вы последним вычитывали корректуру, перед тем как книга была отдана в печать. Там были ошибки? – в упор спросил Мастерс.


– В том-то и дело, что нет, – уверенно ответил Снид и добавил:
– Кроме того, я лично просматривал гранки, и там тоже всё было правильно. Это кажется невероятным, но искажения возникли только тогда, когда книги получили переплёты. Я имею в виду уаб-мутоновые обложки. С обычными всё в порядке.


На лице Мастерса отразилось искреннее недоумение.


– Но это ведь один тираж. Все книги вышли из-под одного пресса. Мы сначала вообще не планировали эксклюзив, бизнес-отдел предложил выпустить половину тиража в уаб-мутоне только в последнюю минуту.


– Кажется, нам придётся вплотную заняться изучением свойств этого материала, – высказался редактор.


Часом позже ещё сильнее постаревший Мастерс и неунывающий Снид сидели в кабинете Лютера Саперштейна, бизнес-агента кожевенно-меховой корпорации «Идеал», которая поставляла «Обелиску» мех для переплетов.


– Прежде всего, мы бы хотели выяснить, что такое уаб-мутон? – деловым тоном спросил издатель.


– В сущности, если отвечать строго на поставленный вопрос, – ответил Саперштейн, – то уаб-мутон – это мех марсианского уаба. Но я отдаю себе отчёт, что это далеко не полный ответ, господа, поэтому пусть он послужит отправной точкой, своего рода фундаментом, на котором мы сможем построить нечто более основательное. Чтобы помочь вам разобраться с этим вопросом, позвольте мне заполнить пробелы в ваших знаниях относительно природы самого уаба. Высокая стоимость меха этого животного объясняется, во-первых, его исключительной редкостью. Дело в том, что уабы крайне редко умирают. Я имею в виду, что уаба почти невозможно убить, даже старого или больного. Но даже если уаб погибнет, его шкура продолжает жить. Именно это уникальное свойство придаёт уаб-мутону особую ценность в оформлении интерьеров, или же, как в вашем случае, книг, несущих мудрость веков и достойных вечной жизни.


Вполуха слушая монотонное жужжание агента, Мастерс отрешённо глядел в окно, а Снид делал какие-то загадочные пометки в блокноте. Его энергичное лицо сохраняло мрачное выражение.


– Когда вы пришли к нам, и заметьте: вы сами обратились к нам, мы не навязывали вам свои услуги, мы отобрали из наших внушительных запасов партию уаб-мутона безупречного качества. Этот живой мех сияет и переливается неповторимым блеском; аналогов ему нет ни на Марсе, ни даже дома, на Терре. Если уаб-мутон получает повреждения, он сам залечивает свои раны. Со временем мех делается только пышнее и роскошнее, вследствие чего переплёты ваших томов становятся ещё красивее и приобретают ещё большую ценность. Через десять лет качество меха, в который переплетены ваши книги…


Его прервал Снид:


– Так значит, шкура до сих пор жива. Интересно. И Вы утверждаете, что уаба практически невозможно убить.


Он бросил быстрый взгляд на Мастерса.


– Я обнаружил, что все три десятка искажений в текстах книг, так или иначе, связаны с бессмертием. Типичный пример – пересмотр идей Лукреция. В своей книге он учит, что человек смертен. Даже если его жизнь после смерти продолжается, это не имеет значения, потому что он не помнит ничего из прошлой жизни. Вместо этого появляется фальшивая вставка, которая рассказывает о будущей жизни, проистекающей из этой. Как вы заметили, в полном противоречии со всей философией Лукреция. Вы понимаете, что это значит? Чёртов уаб-мутон подменяет философию других авторов своей собственной философией. Вот и всё. Приехали.


Он перестал черкать в блокноте и замолчал.


– Но как может шкура, – возмутился Мастерс, – пусть даже вечно живая, повлиять на содержание готовой книги? Текст напечатан, страницы разрезаны, переплёты прошиты и приклеены. Это противоречит всякой логике, даже если переплёт, то есть этот проклятый уаб-мутон, действительно продолжает жить после смерти, хотя я не могу в это поверить.


Он с подозрением посмотрел на Саперштейна.


– Если шкура живая, то чем она питается?


– Мельчайшими частицами питательных веществ, растворёнными в воздухе, – спокойно ответил Саперштейн.


Мастерс поднялся на ноги:


– Пойдём отсюда. Это смешно.

– Частицы проникают через поры, – настаивал на своём Саперштейн. – Он был уверен в своей правоте, и в его голосе даже слышался лёгкий укор.


Снид, который продолжал сидеть, уставившись в свои заметки, задумчиво произнёс:


– Некоторые изменённые тексты очень любопытны. Одни, как в случае с Лукрецием, полностью меняют суть произведения и смысл, который вкладывал в него автор. Но в тех трудах, которые больше согласуются с доктриной вечной жизни, это очень тонкие, почти незаметные исправления, если можно так сказать. Я не могу понять, с чем мы столкнулись. Одно дело, если это специфическая форма жизни, которая просто пытается высказать свои убеждения. А если это нечто большее? Поэма Лукреция, например. Как поэтическое произведение, она обладает несомненными художественными достоинствами, но её философия может оказаться ложной. Мне трудно судить. Моя работа заключается не в этом. Я всего лишь редактирую книги, а не пишу их. Уважающий себя литературный редактор ни в коем случае не должен по-своему интерпретировать авторский текст. Но именно этим занимается уаб, то есть даже не сам уаб, а оставшаяся от него шкура.


Он замолчал.


– Интересно, насколько ценны эти изменения, – сказал Саперштейн.


– Вы имеете в виду поэтическую или философскую сторону? С художественной точки зрения, переделанные тексты не хуже и не лучше настоящих. Они хорошо вписываются в стиль автора, так что человек, не знакомый с оригиналами, ничего не заметит. Я бы никогда не догадался, что это говорит шкура, – задумчиво добавил он.


– Я имел в виду философскую сторону.


– Ну, это все та же идея, повторяемая многократно. Смерти не существует. Мы засыпаем, а потом просыпаемся для новой, лучшей жизни. Изменения в поэме типичны, остальные в той или иной форме выражают ту же самую мысль.


– А что, если обернуть в уаб-мутон Библию? – предложил Мастерс.


– Я уже это сделал, – признался Снид.


– И что же?


– Ну, у меня не было времени прочесть все, но я заглянул в послание апостола Павла к коринфянам. Там только одно изменение. Отрывок, который начинается словами «Я открою вам тайну, братья», весь напечатан заглавными буквами. А строки «Где твоя, смерть, победа? Где твоё, смерть, жало?..» повторяются десять раз подряд, и все десять раз заглавными буквами. Уаб-мутон явно с этим согласен. Это его собственная философия, вернее, теология. Вот такая увлекательная теологическая дискуссия… между читающей публикой и шкурой марсианского животного, представляющего собой нечто среднее между свиньёй и коровой. Странно это всё.


Закончив эту маленькую речь, Снид вернулся к своим заметкам.


После торжественной паузы Мастерс изрёк:
– Вы согласны с тем, что уаб располагает информацией «оттуда», или нет? Как вы сами сказали, это может оказаться не просто мнением отдельного живого существа, которому удалось избежать смерти. Это может быть правдой.


– Мне кажется, – ответил Снид, – что уабы не просто научились избегать смерти. Они уже сделали то, что проповедуют. Они претворили свою идею в жизнь. Уаба убивают, снимают шкуру, которая продолжает жить, и превращают в книжный переплёт. Тем самым, он побеждает смерть. Он продолжает жить той самой жизнью, которую описывает как «лучшую жизнь». Это не просто необычная форма местной жизни. Уаб уже сделал то, в чём мы до сих пор сомневаемся. Это существо – живое подтверждение своей теории. Факты говорят за себя. Я склонен этому верить.


– То, что уаб обрёл вечную жизнь, еще не значит, что её обретут все остальные, – усомнился Мастерс. – Как нам поведал мистер Саперштейн, уаб уникален. Ни на Марсе, ни на Луне, ни на Терре-Земле нет больше существа, шкура которого продолжает жить после смерти, получая питание через поры. То, что он может это делать…


– К сожалению, мы не можем пообщаться с уаб-мутоном, – прервал его Саперштейн, – мы пытались это сделать, когда впервые заметили его удивительную особенность, но так и не нашли способа.


– Но у нас есть такой способ, – отозвался Снид, – и если честно, я уже его испытал. Я напечатал предложение: «Уаб, в отличие от всех остальных живых существ, бессмертен», и сделал переплёт из уаб-мутона. Текст изменился. Вот, прочтите сами.


Он протянул издателю тоненькую книжицу. Мастерс прочёл вслух: «Уаб, как и все остальные живые существа, бессмертен».


– Всего одна небольшая поправка, – заметил он, возвращая книгу редактору.


– Но она же всё меняет! Вы что, не понимаете, ведь это и есть «ответ оттуда». Давайте смотреть правде в глаза: формально, уаб-мутон был мёртв, потому что шкуру сняли с убитого животного. Это же, чёрт возьми, почти неоспоримое доказательство жизни после смерти!


– Здесь есть ещё один нюанс, – нерешительно перебил его Саперштейн, – мне бы не хотелось вас разочаровывать, и я не знаю, к чему это приведёт, но дело в том, что, несмотря на эту свою поразительную, даже чудесную способность, марсианский уаб, мягко говоря, не блещет умом. Например, мозг земного опоссума в три раза меньше, чем мозг кошки. Так вот, мозг марсианского уаба в пять раз меньше, чем мозг опоссума.


Он удручённо посмотрел на своих собеседников.


– Но ведь в Библии же сказано: «И последние станут первыми». Может быть, скромняги уабы как раз относятся к этой категории. Давайте на это надеяться, – оптимистично возразил Снид.


Пристально глядя на него, Мастерс спросил:


– Вы хотите жить вечно?


– Ещё бы, кто же не хочет?


– Я не хочу, – убеждённо заявил издатель. – У меня и в этой жизни достаточно неприятностей. Нет, я бы не хотел жить вечно, тем более – в виде книжного переплёта.


Но внутренне он засомневался, и его мысли приняли совсем другое направление.



– Идеальное существование для уаба, – отозвался Саперштейн, – быть переплётом книги… год за годом неподвижно лежать на полке, поглощая питательные вещества из воздуха. И размышлять… Или что там делают уабы после смерти?


– Они обдумывают теологию и проповедуют свои идеи, – поддержал его Снид и обратился к своему начальнику:


– Насколько я понял, мы больше не будем делать переплёты из уаб-мутона.


– Для коммерческих целей – нет, – согласился с ним Мастерс, – но…


Он никак не мог отделаться от чувства, что сейчас придёт озарение.


– Интересно, передаёт ли уаб-мутон своё волшебное свойство тем вещам, которые им отделывают? – задумался он, – оконным шторам, например, или обивке сидений транспортных средств? Это помогло бы сократить смертность на дорогах. А подкладка из уаб-мутона для солдатской каски… или для бейсбольного шлема?


В его голове роились идеи. Открытие сулило массу возможностей, но перспективы были пока слишком туманными. Чтобы всё как следует обдумать, нужно время.


– В любом случае, – прервал его размышления Саперштейн, – мы не собираемся возмещать вам убытки. Свойства уаб-мутона были донесены до широкой публики в брошюре, которую мы опубликовали несколько месяцев назад. Мы категорически утверждаем…


– Добьёшься от вас возмещения, как же, – Мастерс раздражённо махнул рукой и повернулся к Сниду:


– А во всех этих тридцати исправлениях точно говорится, что жизнь после смерти приятна?


– Безусловно! Вы же помните, в Лукреции: «Вечное блаженство… после земной юдоли».


– Блаженство, – кивнул Мастерс. – Правда, мы не на Земле, но я думаю, это не важно: марсианская юдоль ничем не отличается от земной.


И он снова погрузился в размышления.


– Меня беспокоит вот что, – задумчиво сказал он, – одно дело – абстрактные разговоры о жизни после смерти. Люди рассуждают об этом пятьдесят тысяч лет. Лукреций думал об этом две тысячи лет назад. Меня больше интересует не общая философская картина, а конкретный факт существования этих живых шкур и связанного с ними бессмертия. Какие еще книги были переплетены в уаб-мутон? – спросил он у Снида.


– «Век разума» Томаса Пейна, – ответил редактор, сверившись со списком.


– И что получилось?


– Двести шестьдесят семь пустых страниц и посередине только два слова: «тошнотворная муть».


– Что ещё?


– «Британская энциклопедия». В ней ничего не изменилось, но добавилось несколько новых статей: о переселении душ, об аде, проклятии, грехе и бессмертии, так что все двадцать четыре тома получили религиозную направленность.


Он поднял глаза на своего босса.
– Продолжать?


– Конечно, – Мастерс пытался переварить услышанное.


– «Сумма теологии» Фомы Аквинского. Текст остался практически нетронутым, но в него периодически вставлена строка из Библии: «Буква убивает, а дух животворит». В разных местах. «Потерянный горизонт» Джеймса Хилтона. Шангри-Ла превратилась в посмертный рай, где …


– Общая идея понятна, – прервал его Мастерс. – Вопрос в том, что нам с этим делать. Ясно, что мы не можем использовать уаб-мутон для переплётов, во всяком случае, тех книг, которые противоречат его воззрениям.


Но он уже начал догадываться, какое применение можно найти необычному материалу. Сугубо личное, так сказать. И это значительно превосходило пользу, которую уаб-мутон может принести книгам или другим неодушевлённым предметам. Как только он доберётся до телефона…


– Особенно интересна его реакция на сборник статей по психоанализу, написанных выдающимися современными последователями Фрейда, – увлечённо продолжал Снид, – все статьи остались нетронутыми, но в конце каждой появилась одна и та же фраза: «Врачу, исцелися сам!». Очевидно, так проявляется его чувство юмора.


– Да, наверное, – Мастерс уже не слушал. Он всё думал о телефоне и об одном жизненно важном звонке, который должен сделать.


Оказавшись, наконец, у себя в кабинете, издатель взялся за проведение опыта, который должен был подтвердить его предположение. С трудом уняв дрожь в руках, он завернул в кусок уаб-мутона свою любимую жёлтую чашечку с блюдцем из тончайшего костяного фарфора Royal Albert, занимавшую почётное место в его коллекции. Старик немного помедлил, но всё же собрался с духом, положил свёрток на пол и что есть мочи наступил на него ногой. Чашка осталась цела. Во всяком случае, так ему показалось.


Мастерс развернул свёрток и внимательно обследовал его содержимое. Так он и знал: чудесное свойство уаб-мутона распространяется и на завёрнутые в него предметы. Он удовлетворённо откинулся на спинку стула и вновь задумался. Уаб-мутоновая обёртка сделала хрупкий предмет неуязвимым. Как он и надеялся, теория получила блестящее практическое подтверждение. Больше не раздумывая, старик потянулся к телефону и набрал номер своего адвоката.


– Это касается моего завещания, помните, которое я составил несколько месяцев назад. Хочу кое-что к нему добавить.
– Да, мистер Мастерс, говорите.
– Это совсем небольшое дополнение, по поводу моего гроба. Я хочу, чтобы он был со всех сторон выстелен уаб-мутоном: снизу, сверху и по бокам. Уаб-мутоном от компании «Идеал». Это обязательное требование. Я хочу предстать перед создателем, так сказать, одетым в меха. Чтобы произвести лучшее впечатление. Он непринуждённо рассмеялся, но его тон был смертельно серьёзным, и адвокат это понял.
– Ну, если Вы так хотите, – ответил он.
– Кстати, советую Вам сделать то же самое, – сказал Мастерс.
– А можно поинтересоваться, зачем?
– Об этом вы узнаете из нового издания Домашней медицинской энциклопедии, которое мы выпускаем в следующем месяце. И вот еще что: ищите книгу в переплете из уаб-мутона. Она будет отличаться от остальных.


И он снова представил себе гроб, устланный мягким мехом. Лежишь себе под землей, а уаб-мутон растёт, растёт, растёт… Интересно будет посмотреть, во что превратит его переплёт из уаб-мутона. Особенно через несколько столетий.



1. De Rerum Natura («О природе вещей»). Латинское название знаменитой философской поэмы Лукреция, в которой римский автор I в. до н. э. изложил учение греческого философа-материалиста Эпикура.
2. Джон Драйден – английский поэт, драматург, критик, баснописец, способствовавший утверждению в английской литературе эстетики классицизма. Его влияние на современников было настолько всеобъемлюще, что период с 1660 по 1700 гг. в истории английской литературы принято именовать «веком Драйдена».
3. «Сумма теологии», ( Summa Theologica) — один из известнейших трактатов Фомы Аквинского, входит в число классических философских и богословских трудов.
4. «Век Разума» (The Age of Reason) — последний из знаменитых трактатов Томаса Пейна, в котором содержится смелая для своего времени критика Библии, богословия и организованной религии.