Внешность порою обманчива

Пожилой глава издательства «Обелиск» был вне себя.
– Я не желаю его видеть, мисс Хэнди! Книга уже издана; если в тексте есть ошибки, сделать уже ничего нельзя!

– Но мистер Властерс, – невозмутимо парировала секретарша, – ошибка-то очень серьезная. Мистер Брэндайс требует, чтобы вся глава…

– Я читал его письмо; я даже разговаривал с ним по видеофону. Я знаю, чего он требует!

Властерс мрачно уставился в окно на бесплодную, побитую оспой кратеров поверхность Марса, успевшую намозолить ему глаза за несколько десятков лет. «Пять тысяч экземпляров отпечатаны и переплетены, – сокрушенно подумал он. – Причем половина тиража – в вабьяне с золотым тиснением! Мы использовали самый дорогой, самый изысканный материал. Нам уже приходилось терпеть убытки от изданий и вот опять…».

На его столе лежал экземпляр книги: Тит Лукреций Кар, «О природе вещей» – в неповторимо изящном переводе Джона Драйдена. Барни Властерс нервно прошелестел хрусткими страницами. Ну, кто бы мог подумать, что на Марсе найдутся знатоки такого древнего текста? А вот нашлись – восемь человек письменно и по видеофону обратились в «Обелиск» в связи со спорным фрагментом. В приемной сидел один из них.

Спорным ли? Несомненно, эта восьмерка латинистов была права. Вопрос в том, как заставить их отступить без шума, чтобы они забыли, что вообще читали издание «Обелиска» и обнаружили в нем этот промах.

Властерс нажал кнопку селектора на столе и буркнул:
– Ладно, пусть войдет.

Иначе он никогда не уйдет; будет торчать под дверью до бесконечности. Ученые такой народ – упрямы как ослы.

Дверь открылась, впустив высокого седовласого человека в старомодных очках земного образца. В руке он держал портфель.

– Благодарю вас, мистер Властерс. Позвольте объяснить, почему моя организация придает такое большое значение ошибкам, подобным этой. – Человек присел к столу и рывком расстегнул молнию портфеля. – В конце концов, наша планета – колония. Все наши ценности, устои, артефакты и обычаи пришли к нам с Земли. МОСКВА расценивает издание этой книги…

– МОСКВА? – Властерс от неожиданности вздрогнул.

– Марсианское Общество Стражей Качества и достоВерности Артефактов, – пояснил Брэндайс.

«Наверняка одно из многочисленных сборищ чудаков, скрупулезно вычитывающих любое издание – хоть марсианское, хоть привезенное с Земли», – подумал Властерс.

– У меня с собой аутентичное, выверенное земное издание «О природе вещей» – это, так же как и ваше здешнее, перевод Драйдена, – слово «здешнее» в устах латиниста прозвучало как «второсортное».

«Как будто "Обелиск" занимается чем-то неблаговидным в области книгоиздания», – подумал Властерс.

– Давайте рассмотрим искажения текста. Взгляните сначала на мой экземпляр, в котором это напечатано правильно, – Брэндайс раскрыл и положил на редакторский стол старую потрепанную земную книгу. – Затем я попрошу вас прочитать тот же фрагмент в вашем собственном издании. – Рядом с древним синим томиком он положил большое роскошное издание в вабьяновом переплете.

– Минутку, я приглашу выпускающего редактора, – Властерс нажал кнопку селектора и сказал: – Мисс Хэнди, попросите Джека Снида зайти ко мне.
– Хорошо, мистер Властерс.

– Цитируя оригинальное издание, – продолжил Брэндайс, – мы имеем вот такой дактилический гекзаметр. Гм-гм-гм, – он деликатно прочистил горло и начал читать вслух:

С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
И никаких ощущений у нас не пробудится больше,
Даже коль море с землёй и с морями смешается небо.*
(*перевод Ф.Петровского)

– Я знаю этот фрагмент! – уязвлено оборвал его Властерс. Лекции тут ещё будут ему читать как малому ребенку!

– Этот фрагмент, – продолжал Брэндайс, – отсутствует в вашем издании, а вместо него фигурирует другой – неизвестно откуда взявшийся! Позвольте, – он взял со стола предмет спора, перелистал и, найдя нужную страницу, прочитал:

С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
Но откровенье загробное явлено свыше нам будет:
Бренная жизнь наша – берег лишь моря блаженности вечной.

Бросив на Властерса сердитый взгляд, Брэндайс с шумом захлопнул том в дорогой коже.

– Самое досадное, – сказал он, – что этот фрагмент в корне противоречит смыслу всей книги. Откуда он взялся? Кто-то же его написал – явно не Драйден и не Лукреций. – Он смотрел на Властерса так, будто подозревал лично его в авторстве фальшивых строк.

– А ведь он прав, – войдя в кабинет, обреченно произнес редактор Джек Снид. – Таких подмен в книге десятка три; когда пришли первые письма, я прошелся по всему тексту. Сейчас я просматриваю по каталогу другие наши издания. В некоторых тоже обнаружились подмены.

– Вы последний вычитывали корректуру перед отправкой в набор, – сказал Властерс. – Там были ошибки?

– Уверяю вас, что тогда ошибок не было, – ответил Снид. – И гранки тоже я сам вычитывал. И в гранках изменений не было. Они появились потом, в уже переплетенных книгах, что совершенно необъяснимо. Причем, искажения присутствуют только в дорогой половине тиража – в вабьяне с золотом. Экземпляры в обычных переплетах в полном порядке.

Властерс растерянно заморгал:
– Это же одно и то же издание. Весь тираж был напечатан целиком за один раз. Мы же сначала вообще не планировали использовать дорогой эксклюзивный переплет – об этом речь зашла в последний момент, и финансовый отдел согласился на то, чтобы половина тиража вышла в вабьяне…

– Думаю, нам следует детально разобраться во всем, что касается марсианского вабьяна, – предложил редактор.


Часом позже заметно сдавший, трясущийся Властерс и невозмутимый Снид, сидели напротив Лютера Саперштейна, торгового агента кожезаготовительной корпорации «Без изъяна» – от них «Обелиск» получил вабьян, в который и были переплетены книги издательства.

– Прежде всего, – коротко и деловито начал Властерс, – что такое вабьян?

– Простой ответ на ваш вопрос: это выделанная кожа марсианского уаба, – сказал Саперштейн. – Я понимаю, джентльмены, что вам это ни о чем не говорит, но, по крайней мере, это может стать отправным пунктом, постулатом, с которым мы все согласимся, и от которого сможем оттолкнуться, чтобы выстроить более внушительное объяснение. Для пользы дела позвольте мне ознакомить вас с природой самого уаба. Уабы очень редко умирают. Я хочу сказать, что умертвить уаба практически невозможно – даже больного или старого. Поэтому шкура уаба – большая редкость! Более того, когда уаб мёртв, его шкура продолжает жить. Это качество придает ей исключительную ценность при использовании в оформлении домашних интерьеров или, как в вашем случае, для повышения износоустойчивости переплёта ценных книг.

Слушая бубнеж Саперштейна, Властерс тупо смотрел в окно. Рядом с ним выпускающий редактор с сосредоточенным выражением молодого энергичного лица что-то быстро писал.

– Когда вы к нам пришли, – продолжал между тем Саперштейн, – я подчеркиваю: вы пришли к нам, не мы вас разыскали – мы отобрали для вас из своего огромного запаса самые безупречные шкуры. Этот живой материал обладает неповторимым лоском; ничего подобного вы не найдете ни здесь на Марсе, ни на Земле! Любые повреждения или царапины зарастают сами собой! Ворсистый покров с каждым месяцем становится все пышнее, таким образом, обложки ваших томов будут все роскошнее и, следовательно, более востребованными. Через десять лет качество ворса этих книг в вабьяновых переплетах…

– Так, значит, шкура до сих пор жива… – вклинился Снид. – Интересно. А уаб, как вы говорите, так ловок, что его практически невозможно убить… – Он бросил быстрый взгляд на Властерса. – Все тридцать с лишним изменений в тексте касаются бессмертия. Философия Лукреция подвергнута кардинальному пересмотру: оригинальный текст гласит, что человек – явление временное, даже, если он «живет» после смерти, это ничего не значит, потому что он лишен воспоминаний о существовании в этом мире, следовательно «он» – не он... Вместо этого возникает другой текст, который безапелляционно заявляет о жизни, грядущей после жизни реальной, и это идет вразрез, как уже было сказано, со всей философией Лукреция. Не догадываетесь, что мы тут видим? Нам предъявили УАБОВУ философию начала и конца бытия разумного существа, протащив её через тексты разных авторов, только и всего. Вот вам и «начало», и «конец». – Он замолчал и вернулся к своим записям.

– Как может шкура, – воскликнул Властерс, – пусть даже вечноживая, оказывать влияние на содержание книги?! Это противоречит всякой логике, ведь текст уже напечатан, страницы разрезаны, фолианты склеены и сшиты. Даже если переплет – эта чертова шкура – действительно живая, во что мне верится с трудом… – он вперился взглядом в Саперштейна. – Если она живая, что поддерживает в ней жизнь?

– Мельчайшие частицы пищи, взвешенные в атмосфере, – учтиво сказал Саперштейн.

Властерс встал:
– Мы уходим. Это просто смешно!

– Шкура вдыхает эти частицы через поры, – Саперштейн произнес это с достоинством, даже с укоризной.

Джек Снид, все так же сидя за столом и задумчиво изучая свои записи, произнес:

– Некоторые из замен поражают своей незаметностью, даже неуловимостью, если можно так выразиться, на фоне других, меняющих смысл высказываний автора на противоположный, как в случае с Лукрецием, но все они приводят текст в согласие с учением о вечной жизни. Вопрос в том, с чем мы тут встретились: с частным мнением одной конкретной особи, или же эта форма жизни – уаб – знает, о чём говорит? Поэма Лукреция, к примеру, – образец великой, прекрасной, интересной поэзии. Но как философия, она может быть ошибочной. Я в этом не разбираюсь – я только редактирую книги, я их не пишу. Выпускающему редактору не пристало интерпретировать авторский текст по своему усмотрению. А вот уаб – или его шкура – именно этим и занимается, – Снид умолк.

– Интересно бы узнать, – раздумчиво произнес Саперштейн, – не повышает ли это ценность издания…

- В поэтическом смысле? Или вы имеете в виду философский аспект? С поэтической, точнее, стилистической точки зрения уабовы вставки ничуть не лучше и не хуже оригинала; они так органично вплетены в авторский текст, что если вы его раньше не знали, вам ни за что их не заметить. – Снид запнулся и угрюмо произнес: - Вы никогда не узнаете, что это слова шкуры…

- Я имел в виду философскую точку зрения.

- Ну что ж, идея там всегда одна и та же, разнообразием нас не балуют. Смерти нет. Мы засыпаем и потом просыпаемся в лучшей жизни. То, что он сделал с Лукрецием, вполне типично. Достаточно прочитать эти переделки, чтобы иметь представление обо всех остальных.

- Интересно, что получится, - задумчиво сказал Властерс, - если в вабьян переплести Библию…

- Я это уже сделал, - ответил Снид.

- И что?..

- Всё я прочесть не успел, просмотрел только «Послание к коринфянам» апостола Павла. Там всего лишь одно изменение. Абзац, начинающийся со слов «Говорю вам тайну…», весь переписан заглавными буквами. А строчки «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?» повторены десять раз подряд – целых десять раз, и все буквы заглавные! Видимо, уаб с этим согласен – это и его философия, точнее, теология. – Снид говорил, взвешивая каждое слово. - В сущности, это теологический диспут… между читателями и шкурой марсианского животного, напоминающего гибрид борова и коровы. Странно… - и он снова углубился в свои записи.

Многозначительно выдержав паузу, Властерс произнес:
- Так все-таки, уаб владеет секретным знанием или нет? Вы сказали, что это может быть не просто частным мнением животного, которому удается избегать смерти, это может быть истиной.


- По-моему, дело обстоит следующим образом, - сказал Снид. – Уаб не просто научился избегать смерти – он сам воплощение того, что проповедует. Убитый и освежеванный уаб, чья всё еще живая кожа пошла на переплет книги, бросает вызов смерти. Он возрождается, как он полагает, к лучшей жизни. Мы имеем дело не просто со своеволием одной из форм местной фауны; мы имеем дело с организмом, достигшим того, в чем мы до сих пор не уверены. Конечно, он знает! Он – живое подтверждение его собственной доктрины. Факты говорят сами за себя. Я склонен ему верить.

- Может быть, жизнь непрерывна для него, - не согласился Властерс, - но совсем не обязательно, что и для всех остальных тоже. Уаб, как отметил мистер Саперштейн, уникален. Ни на Марсе, ни на Луне, ни на Земле не существует другой такой формы жизни, чья шкура питается взвешенными в атмосфере частицами. Только за счет этой особенности…

- Как жаль, что мы не можем общаться с вабьяном, - сказал Саперштейн. – Мы тут в «Без изъяна» пытались - с тех самых пор, как впервые заметили его посмертную жизнедеятельность. Но нам это так и не удалось.

- А нам в «Обелиске» удалось, - отчеканил Снид. – Признаться, я уже провел эксперимент. Я напечатал текст, состоящий всего из одного предложения «Уаб не похож на всё живое тем, что он бессмертен», и переплел его в вабьян. После этого перечитал. Фраза изменилась. Вот, посмотрите, как это выглядит теперь.

Властерс прочитал вслух:

- «Уаб похож на всё живое тем, что он бессмертен». Изменено не так уж много, - сказал он, возвращая тонкую изящную книжицу Сниду. – Всего лишь опущены две буквы НЕ.


- Да, но вдумайтесь в смысл! – возразил Снид. – Это же бомба – так сказать, привет с того света! Будем оперировать фактами: шкура физически мертва, потому что уаб, которому она принадлежала, мертв. Это чертовски близко подводит нас к безоговорочному доказательству существования сознательной жизни после смерти.


- Есть кое-что, о чем мне очень не хотелось говорить, - печально признался Саперштейн. – Не знаю, имеет ли это отношение к делу, но при всей свехъестественной - даже чудесной - живучести марсианского уаба его умственные способности весьма ограничены. У земного опоссума, к примеру, мозг в три раза меньше, чем у кошки. Мозг уаба в пять раз меньше мозга опоссума.


- Ну что ж, - сказал Снид, - в Библии сказано: «Последние станут первыми». Будем надеятся, что в эту категорию входит и смиренный уаб.

- Вы хотите жить вечно? – воззрился на него Властерс.

- Разумеется, - ответил Снид. – Каждый хочет.

- Только не я, - решительно возразил Властерс. – Мне и сейчас забот хватает. Менее всего я хотел бы продолжать жить в виде книжного переплета или в любой другой форме. – Тем временем мысль его текла совсем в другом направлении. Можно даже сказать – в противоположном.


- Такая перспектива должна нравиться уабу, - поддержал Саперштейн. – Стать книжным переплетом, полеживать на полке год за годом, питаясь мельчайшими частицами из воздуха и предаваясь медитации. Или чем там уабы занимаются после смерти…

- Они размышляют о божественном, - сказал Снид. – Проповедуют. Полагаю, мы больше не будем переплетать книги в вабьян, - обратился он к боссу.

- С коммерческой целью, разумеется, нет, - ответил тот. – Но если не для продажи… - Его не покидала уверенность, что вабьяну можно найти иное применение. – Интересно, может ли он распространять свою высокую жизнестойкость на то, что находится внутри него. Возьмем оконный занавес… Или внутреннюю обивку воздухомобиля; возможно это сделает пассажирские линии безопасными. Каски для армии… Защитные шлемы для бейсболистов… - Перспективы, открывшиеся взору Властерса, были грандиозны… но туманны. Всё это следовало не спеша обдумать.

- Как бы то ни было, - сказал Саперштейн, - моя фирма не намерена предоставлять вам компенсацию. Характеристики вабьяна уже описаны нами ранее - в проспекте, изданном в этом году. Там однозначно говорится…

- Ладно, пусть это будет нашим упущением, - раздраженно отмахнулся Властерс. И, обернувшись, к Сниду, спросил: - А там, в этих тридцати с лишним заменах, точно говорится, что жизнь после смерти приятна?

- Абсолютно точно. «Бренная жизнь наша – берег лишь моря блаженности вечной» – эта строчка, вставленная в поэму Лукреция, недвусмысленно гласит, что там царит полный порядок.

- «...море блаженности вечной», - подхватил Властерс, кивая. – И хотя марсианское море не чета земному, я полагаю, что на смысл это не влияет; подразумевается жизнь вообще, неважно, где. - И он еще глубже погрузился в раздумья. – Я вот о чем подумал, - произнес он наконец, - одно дело абстрактно рассуждать о «жизни после смерти». Люди занимаются этим пятьдесят тысяч лет; Лукреций жил две тысячи лет назад. Но меня больше интересует не всеобъемлющая философская картина, а конкретный факт существования шкуры уаба – бессмертия, которое он носит на себе. Какие ещё книги вы переплели в вабьян? – спросил он Снида.

- «Век разума» Томаса Пейна, - ответил Снид, сверившись со своим списком.

- И каков результат?

- Двести шестьдесят семь пустых страниц, и лишь в самой середке одно слово «чушь».

- Продолжайте.

- «Британника». Тут он ничего не изменил, но добавил несколько статей. О душе, о переселении душ, об аде, проклятье, грехе или бессмертии; все двадцать четыре тома энциклопедии приобрели религиозную направленность. – Он взглянул на босса. – Дальше читать?

- Да, - ответил Властерс, который, слушая, не переставал размышлять.

- «Сумма теологии» Фомы Аквинского. Текст остался нетронутым, но в него тут и там вставлена строка из Библии «буква убивает, а дух животворит». Снова и снова одна и та же строка.
«Потерянный горизонт» Джеймса Хилтона. Шангри-Ла оказывается воплощением будущей жизни, которая…

- Достаточно, - прервал его босс. – Всё ясно. Осталось решить, что нам с этим делать. Понятно, что переплетать в вабьян книги мы не можем – по крайней мере, те, с которыми он не согласен… - Произнося это, Властерс уже думал о другом применении материала, гораздо более личном. Оно значительно превосходило всё то, что вабьян мог сделать для книг или с книгами – предметами неодушевленными.
Добраться бы только до телефона…

- А самое интересное, - заговорил тем временем Снид, - это его реакция на сборник статей по психоанализу одного из величайших современных последователей Фрейда. Весь текст остался без изменений, но в конце каждой статьи добавлена одна и та же фраза, - он хмыкнул. – «Врачу, исцелися сам». Такое вот чувство юмора.

- Да, да, - ответил Властерс, погруженный в мысли о предстоящем ему жизненно важном телефонном разговоре.


Вернувшись в редакцию, Властерс провел предварительные испытания, чтобы проверить свою идею. Он тщательно завернул чашку с блюдцем из тончайшего английского фарфора "Роял Альберт" в лучший образец вабьяна из своей коллекции. Усилием воли преодолев внутреннее сопротивление, он положил сверток на пол и топнул по нему изо всех старческих сил. Никаких видимых изменений не произошло.

Он развернул чашку и осмотрел ее. Предположение подтвердилось – в обертке из живого вабьяна она разбиться не могла.

Довольный результатом, он сел за стол и еще раз всё обдумал.

Обертка из вабьяна сделала нетленным недолговечный хрупкий предмет. Учение уаба о
жизни вне телесной оболочки, как Властерс и ожидал, получило практическое подтверждение.

Он снял трубку и набрал номер своего адвоката.

- По поводу моего завещания, - сказал он, услышав ответ с другого конца линии. – Последнее, как вам известно, я написал несколько месяцев назад. Хочу внести дополнение.

- Да, мистер Властерс, - отозвался адвокат. – Диктуйте.

- Один маленький пункт, - умиротворенно произнес Властерс. – Это касается моего гроба. Я хочу, чтобы это было обязательно к исполнению: мой гроб со всех сторон – сверху, снизу и по бокам – должен быть обит вабьяном. Так он будет выглядеть внушительнее, - беззаботный смешок не уменьшил серьезности его тона, и стряпчий это уловил.

- Ну, если вы так хотите… - ответил он.

- Полагаю, вам тоже захочется, - сказал Властерс.

- Мне?

- Почитайте полную домашнюю медицинскую энциклопедию, которую мы готовим к выпуску в следующем месяце. Закажите ее непременно в вабьяновом переплете – она будет отличаться от остальных.

Он еще раз представил свой гроб на дне могилы, обитый живой оболочкой, которая становится всё пышнее и пышнее…

Вот бы увидеть себя через несколько веков! Интересно, какую ипостась выберет для него вабьян?..